Покинув панские покои, я остановился у ближайшего окна и стал читать список. Он занимал почти всю страницу. Я шевелил губами, проговаривая слова. Грамота была для меня в новинку. На плотной бумаге аккуратным почерком перечислялось все, что было необходимо для войска: оружие, сбруя, сукно, сапоги и прочее добро. Придется побегать. Лучше бы сотника Мазуру послали, тот торговаться умеет.
Я взял с собой три десятка для охраны обоза. Тащить всю сотню не имело смысла. Тридцать хорошо вооруженных и обученных воинов отпугнут любую ватагу наемников, не говоря уже о разбойниках. Вместо себя я оставил поручика Брагинского. Яна же с его десятком взял с собой. Не хотелось мне этих двоих оставлять вместе без присмотра. До Кракова добрались без происшествий, но медленно. Крестьяне еле тащились со своими телегами, гружеными выращенным ими добром.
Ярмарка длилась неделю, за это время я обошел все известные мне оружейные мастерские, поручив десятникам закупку всего остального. К Ежи решился заглянуть в последнюю очередь. Хоть и много воды утекло с тех пор, как я сбежал из дома, прихватив у него арбалет и ножи, мне все еще было неловко за ту давнюю кражу. Мастерская, где он раньше работал подмастерьем, была давно закрыта. Двери заколочены крест на крест, а строение обветшало. От соседей я узнал, что старый мастер помер, а молодой спился после смерти жены при родах. Ежи пропил все добро и повесился. Трагическая судьба брата опечалила. Он с Руженкой были мне ближе остальных членов семьи. В кузницу Адама я заходить не стал, лишь издали понаблюдал. Дело его процветало. Над крышей вился дымок. Ворота были распахнуты, оттуда доносился стук молота о наковальню.
Вечером, накануне отъезда, Ян предложил обмыть удачную поездку. Это удивило. Обычно он не участвовал в попойках, потому как пить не умел. Мне не хотелось трястись в седле с похмелья, но другие десятники встретили его предложение бурно и радостно. Пришлось разрешить им покутить напоследок.
— Только пара кружек, не больше, — строго сказал я.
На что троица охотно закивала, хитро поблескивая глазами.
Мы пили в корчме, недалеко от постоялого двора, где расквартировались. Пара кружек сменилась другой, потом еще одной и еще. Все мы изрядно захмелели, когда разговоры в зале внезапно смолкли. У порога стояла троица черных монахов ордена Иисуса и пристально рассматривала посетителей. Люди прятали глаза, вжимая головы в плечи. Вестимо, что святая инквизиция может явиться за кем угодно: пан ты или простой человек, виновен в сношениях с Дьяволом или нет. У всех были враги, завистники или недоброжелатели, готовые донести на тебя. Монахи постояли немного у двери и сели за ближайший стол. Их соседей как ветром сдуло. В зале по-прежнему стояла гробовая тишина, только мухи гудели. Люди начали один за другим покидать корчму. Остались только мы, монахи и компания смердов из нашего обоза, решивших потратить пару заработанных грошей на пьянку, пока жены дома.
— Зигмунд, знаешь, как я тебя уважаю? — ни с того, ни с сего сказал Ян. Язык его заплетался. Он положил мне руку на плечо. — Хоть ты и отнял у меня… — дальше последовало лишь невнятное бормотание.
— Проспись, Ян, пока не пожалел о сказанном, — я стряхнул его руку.
Он уронил голову на стол и захрапел. Иезуиты тут же поднялись, оставив недопитое пиво, бросили медяк лебезившему хозяину и вышли вон. Деревенские оживились и зашептались о чем-то, склонившись поближе друг к дружке. Корчмарь вздохнул с облегчением. Служанка принесла нам еще пива. Дрыга, мой второй десятник, хлопнув ее по широкому заду. Проводив пышнотелую красотку глазами, он обернулся ко мне и спросил:
— Как думаешь, пан сотник, по чью душу они приходили?
— Горло промочить захотелось, вот и зашли, — я подпер потяжелевшую голову рукой, безучастно наблюдая, как кончик моего чуба утонул в пивной лужице.
Ян храпел. Вуйчик, третий десятник, поклевывал носом, изредка вскидываясь и что-то невразумительно бормоча.
— А я так думаю, — зашептал Дрыга, перегнувшись ко мне через стол. — За нами они явились.
— На кой мы им?
— Так из-за нашего пана.
— А он тут каким боком?
— А таким, — Дрыга многозначительно поднял указательный палец. — Люди бают, чернокнижник он и упырь.
— Собаки брешут, а ты слушаешь? Мелят темные людишки всякое. Для них любая пригожая баба — ведьма. И что, всех жечь? Пан наш человек образованный, потому и книг у него много. Только ученые они, а не колдовские.
— Молва сама по себе не пойдет, — он почесал бритый затылок. — Еще везет ему шибко, да и в ратном деле равных не сыскать. Поместье опять же богатое, когда у других недоимки да голод.
— Пан Тарквиновский — хозяин справный. Смердов поборами не душит, как другая шляхта. Денег на шелка и столичные выезды не тратит.
— А бесовское везение? В бою его ни стрела, ни пуля не берет, словно заговоренный он. Да и полк наш, почитай, без потерь из сечи выходит. Потеряем десяток людишек, тогда как другие своих сотнями хоронят.
— Балбес ты, Дрыга. Пан наш — воин отменный и стратег, каких поискать. Построения всякие знает, римские. От ума это, а не от беса.
