Большое количество людей в его приёмной Григория Александровича не удивило – привык. Очень многие вопросы теперь государыня не решала, не посоветовавшись с ним. Царедворцы, генералы, иностранные дипломаты, вельможи всех рангов подолгу ожидали аудиенции в его приёмной. Среди прочих просителей Потёмкин разглядел Дениса Фонвизина, а тот, не видя Потёмкина, о чём-то живо разговаривал со своим коллегой Остерманом.
Григорий Александрович громко поздоровался со всеми. Присутствующие склонили головы. Вице-президент вошёл в свой кабинет, следом – старший секретарь. Оба зашли в небольшую примыкающую к кабинету комнату, где Потёмкин скинул свой камзол. Секретарь подал ему парадный, на котором среди прочих наград на муаровой ленте выделялся орден Святого Александра Невского, полученный Григорием Александровичем из рук императрицы в день её сорокапятилетия. Потёмкин не удержался и любовно погладил дорогую награду, словно хотел почувствовать тепло от прикосновения к ордену руки Екатерины.
– Ты вот что, Василий, приготовь для начала чаю. Ежели есть что поесть, принеси, с утра не емши. Фрукту поставь на стол, сдобу, какая есть. После пригласи господ Фонвизина и Остермана. Видно, Панин прислал, что-то ему от меня надо, полагаю. Остальные пусть ждут, приму позже.
– Ваше сиятельство, реляцию князя Долгорукого фельдъегерь от государыни доставил срочную. На столе лежит.
– Посмотрю. Иди уже, есть шибко хочется, не томи.
Среднего роста, худой, на вид несколько флегматичный, Василий Григорьевич Рубан (так звали секретаря) был на три года моложе своего начальника, говорил всегда тихим, но твёрдым голосом, обладал прекрасной памятью, знал несколько языков. Учился он, как и Потёмкин, в московской гимназии, а затем и в университете.
Поел Григорий Александрович быстро, чай пить не стал и теперь сидел за помпезным богатой отделки рабочим столом, читая донесения, письма-жалобы и разного рода прошения. Вошедшим Ивану Андреевичу Остерману95 и Денису Ивановичу Фонвизину лишь кивнул и рукой показал на стоявший в правом углу кабинета большой круглый стол. Секретарю бросил:
– Чаю налей господам.
Потом, видимо, что-то вспомнив, произнёс:
– Читал, читал твоего «Бригадира», Денис Иванович, накрутил ты там. Всё никак на сцене сию комедию не посмотрю. Вот и с запиской «Рассуждение о государстве вообще, относительно числа войск, потребных для защиты оного, и касательно обороны всех пределов», что подал великий князь Павел Петрович матушке своей, ознакомлен. Руку и ты с Паниным Никитой Ивановичем к ней приложил, выписку сделал даже.
Он полистал бумаги на столе:
– «Вчерашний капрал, неизвестно кто, и стыдно сказать, за что, становится сегодня полководцем и принимает начальство над заслуженными и ранами покрытыми офицерами». Меня, поди, в виду имели, а? Чувствуется рука великого князя Павла, тот люто меня не любит.
Фонвизин смутился, развёл руками.
– Но меня не французский кучер воспитывал и не немецкий бюргер, в Россию я смертно влюблён, папаша мой палками любовь ентую вбил, – назидательно произнёс Потёмкин.
– Дык, Григорий Але…
– Не смущайся, Денис! – перебил его Потёмкин. – Люди мы одного ума, одного вкуса, одного нрава. Время покажет. Глядишь, и капрал сгодится России-матушке. Всё в руках Божьих.
Услышав знакомые выражения из своего произведения, Фонвизин едва заметно улыбнулся. Остерман и секретарь переглянулись.
Вдруг за дверью послышались шум, крики, вопли. Обе половинки дверей распахнулись, и в кабинет влетел молодой вельможа, видимо, из тех, что ожидал приёма. Шитый золотом кафтан его был разодран, ордена и звёзды на груди болтались полуоторванными, парик сбит на сторону.
– Покорно прошу меня извинить, ваше сиятельство, не извольте гневаться, – и, кланяясь, кланяясь, смешно переставляя ноги, задом стал пятиться назад, всё время бормоча извинения.
Старший секретарь ринулся к непрошеному гостю, довольно грубо вытолкал его за дверь и вышел сам. Через несколько минут он вернулся.
– Хотел без очереди к вам, Григорий Александрович, пройти, – доложил он. – Мол, его род знатнее… Права он имеет большие… Ну и получил…
Потёмкин усмехнулся.
– Вот видите, господа, и такое бывает. Вот что я тебе скажу, друг мой сердешный, – опять обращаясь к Фонвизину, произнёс он, – и знаешь ты это непременно. Тысячу против одного держать буду, что из ста отпрысков вельмож и чиновников, вступающих на службу государственную, девяносто восемь становятся повесами, к тому же чванливыми, и только два становятся добрыми и нужными нашей государыне людьми. А ведь согласись, не угроза ли сие Отечеству нашему? Оное терпеть можно ль? Глядишь, капрал, о ком пишешь, в числе тех двух окажется. А этого дворянчика гони, Василий, в шею.
Потёмкин снова махнул рукой:
– Проходите, располагайтесь, господа.
