— Не всё, — сказала Ефросинья Петровна. — Не все тепло продается… В сорок первом эвакуированные ленинградцы к нам приехали… Разве кто брал за постой деньги? Никто, кроме вас. Хоть и не слишком жарко топились печки в военную годину в наших домах, а люди породнились… Уехали ленинградцы в свой город, а письма хозяюшкам как родным пишут.
— И мне присылают, — ответила Марь-Васишна. — Открытки…
— Правильно, открытка не письмо, ничего в ней писать не надо — здравствуй да прощай.
— Дак уступаете дом? — повернулась Марь-Васишна к председателю. — Сенокосилки обратно же выкупать надо… А я в одночасье…
Мельком взглянув на Марь-Васишну, заговорил как бы издалека председатель:
— Вот какое дело мне поручено. На днях я был в городской больнице у нашего Митрофана Черемухи. Ну, то, се, посидели-поговорили, о делах колхозных, о делах лечебных… Худо с организмом у Митрофана. И врач вначале предупредил: пугать не стану, скрывать не хочу: месяцок-другой протянет, и точка. Да и Митрофан, видно, знал об этой «точке», что хоть и всю встречку держал на лице улыбку. Умереть — не родиться, надо уметь. Умело и умно умирал наш Митрофан — я ведь частенько навещал его в городской больничке. Сделал кой-какие распоряжения Митрофан насчет своего холостяцкого хозяйства. Дом колхозу отписал…
Марь-Васишна, не понимая разговора, недоуменно смотрела на председателя: при чем тут умирающий в городской больнице Митрофан Черемуха, его холостяцкое хозяйство и она, Сиренчикова?! Но Макар Блин не торопился с подводом к сути. Говорил неторопливо и весомо, будто выступал не на заседании правления маленького колхоза, а на областном партактиве.
— Как пришел в сорок пятом Митрофан Черемуха, всем сидящим здесь, я думаю, понятно… К пустому месту пришел солдат, к пожарищу. Семьи нет, крыши нет… Как поется в песне — хотел я выпить за здоровье, а надо пить за упокой… Но не сломался Митрофан, не уехал из колхоза. Даже справку не попросил, чтобы в районе на производство устроиться. И народ наш не оставил его одного горевать свое горе: подворно деньги собрали, избенку, хоть и неказистенькую, на них срубили. А деньги, как знаете все, в нашей стороне погорельцу собираются от чистого сердца, без отдачи. С миру по нитке, а у Митрофана над головой крыша появилась, хотя и соломенная.
— Помню, как не помнить, — сказала Марь-Васишна. — Сама погорельцу отвалила тридцатку. — И она победно осмотрела сидящих в правлении односельчан — мол, сравните со своими взносами. Небось трешками, рублевками шуршали, а я сразу тридцатку!
— И Митрофан это запомнил, — продолжал председатель. — О чем и завел разговор в последний мой приезд. Запомнил и тридцатку, и ваши слова…
— Какие слова?
— Те, что сказали, отдавая деньги… Не помните?
— Да эшто лет прогрохало, разве все упомнишь, че говоришь?!
— Все не удержишь, верно, но… Митрофан вот запомнил. А сказали, Марь-Васишна… виноват, Марья Васильевна, вы тогда следующее… Пересказываю со слов Митрофана… Мол, богатым станешь — вернешь…
— Ну, может, и сказанула, — улыбнулась Марь-Васишна. — Поговорка такая есть в наших краях…
— Поговорка-то есть, но надо ее к делу пришивать… А в такой ситуации, в какой оказался Митрофан… Нет, только как язык мог повернуться?! Когда это возвращали «погорельческие» деньги… Не под ведомость, не под расписку они даются, а в «шапку» — кто сколько может…
— Пошутила я…
— В каждой шутке, как говорится правильно, есть доля правды. Ударить человека больнее можно словом, чем кулаком…
— Деньги-то взял Митрофан. Выходит, не обиделся…
— Запомнил! — резко бросил Макар Блин и быстрым движением достал из внутреннего кармана три десятки. Осторожно положил их на стол.
— Возьмите. Митрофан Черемуха вертает вам долг. Разбогател! Все! А сейчас поведем разговор о школьном доме… Думаю, что отдадим его солдаткам. Кто «за»?
И сам первым поднял руку.
