На собраниях и в тихих беседах мужики наступали на председателя: «Надо бы меленкой заняться. Больно хлеб из «паровки» нескусен идет». А кто займется — мельник Артем Башарин остался лежать в сырой земле в какой-то там Померании. Молодые дедовский камень не знают, а все секреты его в скорости да напоре воды. И озадачивал Макар Блин наступавших: «Ты, Иван, возьмешься за камень? Дак ты в машинах понятлив, а к камню не знаешь, с которого конца подойти. Концы ведь у дедовского камня есть, хоть он нам и кажется круглым. Ты — Степан? У тебя сенные стожки крепконькие получаются — хоть картины с них пиши. А ты, Селифан, вообще молчи, ты по бабам хороший спецьялист-профессор. У Нюрки-то хоть и нагульный считатся паренек, а голимехонек ты!»
Так и шло-тянулось время. И мельницей с настоящим старинным камнем обладали, а пирогов не ели.
«Ну, пришла, допустим, наша меленка в негоду, а дале че?» — спросил тогда председатель Григория. «Доверьте, я покумекаю». — «А выйдет?» — «Поживем — увидим». — «Сколь за работу просишь?» — «Дело покажет». — «Сколь помощников требуешь?» — «Два плотника и три конные подводы». — «Ну давай, коль желание есть и охота», — согласился председатель, в душе не очень надеясь на столь малочисленную бригаду. Раньше плотину крепили всем колхозом. Из соседних деревень подмогу кликали. А тут — «два плотника и три конные подводы»?!
Но не прошло и лето, как поднялась плотника на Поцелуйке. Воду подсобрала до нижнего створа, хватило от ключей да редких дождей.
И ремонт мельницы был проведен весь чин чином. Прочистили ходы, пошили вместо сгнивших ремней новые, подмазали, подкрасили, в общем — угоили меленку. Даже красный флюгер на крышу не забыли посадить. Обновили коновязь. Домик для приезжих засверкал новыми наличниками и нарами.
Пришел к председателю Григорий, доложил, что мельница на ходу, попросил разрешения начать помол.
Долго принимал возвращенную к жизни мельницу Макар Блин, ходил, осматривал, заглядывал во все уголки, принюхивался, хоть и ни бельмеса не смыслил в мельничном деле. Плотина вроде воду держит. Колесо и жернова в порядке. Ремни на барабанах натянуты, цепи смазаны и закрыты желобами. В весовой даже вывешены расценки. Попросил на короткое время пустить мельницу на холостой ход. Нормально — закрутилось, загудело, зашуршало, заскрипело, одним словом — заработало.
— Добро! — сказал председатель. — Только при въезде клумбы с «бархотками» разбейте. «Бархоток» в моем садке можете накопать.
Должен же он дать хоть одно «цеу», если пришел принимать работу, иначе какой смысл приходить.
Об открытии мельницы и молотье на муку-сеянку дал председатель объявление в районную газету. Хоть и ворчал на редактора, дорого содрал, черт, по пять рублей за строчку, но рекламным квадратиком остался доволен: «На вновь открытую мельницу колхоза «Страна Советов» принимается от граждан на помол зерно. Гарантируется мука высшего качества!»
Назначил Григория Макар Блин и директором мельницы, и главным инженером, и весовщиком, и «заведующим гостиницей», и дворником, и сторожем. Посоветовавшись с членами правления, положил ему на первый случай твердый оклад — сто трудодней в месяц и премиальные в конце года натурой: зерном, сеном, овощами, всем тем, что получали и колхозники.
— В добрый путь, Гриша, — сказал председатель, вручая мельнику решение правления о назначении его на все имеющиеся должности. — Хозяйствуй!
Первой к помолу поспела Марь-Васишна. Знала она силу старых камней, не терпелось вынести на продажу подовые калачи из сеянки. Мельнику чекушку предложила, но Григорий отказался:
— За открытие пил, а за ваши пироги не желаю. Так что не обессудьте.
Выгребла Марь-Васишна муку из ларя, поставила на весы. Гирьки проглядывала дотошно, рассматривая, не распаяно ли залитое свинцом отверстие, есть ли знаки клеймения инспекторско-финансовыми органами. Все было на месте, но вес не сошелся.
— Что же ты, милый, цельных семь килограммов ужулил? — спросила Марь-Васишна. — Ну, утрусил бы кило-два, а не семь же!
Григорий перевесил. Действительно, вес не сходился на семь килограммов.
«Что за чертовщина!» — подумал Григорий, перевешивая в третий раз. Не хватало семи килограммов с мелкими граммами.
— Бойко начал, — поджала губы Марь-Васишна. — Аль мало тебе ране прокурор страху нагнал, коль решил за старое взяться.
— Вы меня прошлым не попрекайте, — тихо сказал Григорий. — А вашей муки, Марья Васильевна, я не брал.
— Тогда где она?
— Ума не приложу. Бог его знает, что такое…
— Бог-то знат, он все знат. Да в приемном квитке расписывался ты, а не бог.
— Это верно. Но куда девалась мука, и сам не знаю.
— Знам куда, — хитровато подмигнула Марь-Васишна, — впервой, че ли…
— Я повторяю — о моем прошлом не вам судить. Чья бы корова мычала, а ваша бы молчала. За килограммами приезжайте завтра — верну сполна.
— Из воды аль из воздуха добудешь?
— Добуду.
