— Мнение мое таково, — поднялась учительница, — произвести в школьном… бывшем школьном здании ремонт и некоторую перепланировку. А затем… затем вселить туда четыре семьи солдаток. О кандидатах, я думаю, не надо говорить — стоит лишь взглянуть в окно. Вся улица на виду. Чьи избушки скособочились да земле кланяются. Солдаток безмужних. Без мужицких рук двор не двор, всем известно. Цену, я слышала, уже определили — десять тысяч. Вот на четыре семьи и разделить. И на годы разложить, чтобы полегче было управиться с долгом.
Учительница села.
— Какие будут суждения? — обратился председатель к членам правления. — Кто желает выступить?
Наступило молчание. Его нарушил телефон. Звонок был долгим, настырным. Председатель снял трубку.
— Да, слушаю… Он самый… Того и вам желаю… Что вы говорите?! Вот радостинка-то! Конные сенокосилки пришли на склад, — сообщил Макар Дмитриевич суть телефонного звонка и разговора. — Так, так… А отсрочить нельзя? Никак… Понимаю… Понимаю… Сенокос на носу, такой товар с руками оторвут, понимаю, понимаю. Да, все дело в том, дорогой мой, что на счету нашего колхоза в банке… как бы сказать популярней… ноль целых, известное количество десятых…
Председатель сник. Первоначальная радость мгновенно сменилась унынием — уходили из рук очень нужные конные сенокосилки. Повесил Макар Блин телефонную трубку так, словно она была виновата в отсутствии на банковском счете «Страны Советов» денег. И «отбой» дал, будто хотел электрическим импульсом поразить того, кто находился на противоположном конце провода.
— Не выкупим до завтрашнего вечера, продадут другим. Восемь тыщ двести двадцать пять рублей шестьдесят девять копеек.
И повторил, как приговор, окончательный, не подлежащий обжалованию:
— Восемь тыщ двести двадцать пять рублей шестьдесят девять копеек!
Члены правления молчали — всем было известно, что такое ложка к обеду: сенокосилки конные, новенькие, заводские, к началу покоса. Старые разбиты. А на «руках», на ручном покосе, далеко не уедешь. Передержишь траву, израстет, скотинка зимой ответит тебе голодным криком. Вслед за сенокосом, прямо по пятам, идет уборка. Да и небесная канцелярия не будет тянуть месяцами. Недельку-другую выкокорит, и будь здоров! Оплошал, не уложил сено в стога — читай коровам газеты.
— Товарищи члены правления, — глядя куда-то в сторону, медленно начал председатель, — на школьный дом есть… имеется покупатель. Десять тыщ, не торгуясь. Яков, пригласите с крылечка Марью Васильевну…
Марь-Васишна и без приглашения оказалась в комнате. Видимо, стояла под дверью и весь разговор слышала. А потому и сказала, как бы закругляя мысль Макара Блина:
— Ага, только в сберегательну кассу в одночасье обернусь… Десять тыщ, поверх пять сотен, ежли печеклад печь докладет да железа на сенки выпишете… В одночасье…
Это были сенокосилки, новенькие, заводские, еще, наверное, в душистом солидоле, конные сенокосилки.
— Кто желает выступить? — по-прежнему не глядя на односельчан, проговорил председатель, чувствуя, как дрогнул голос.
Напряженная тишина повисла в доме. Даже счетовод в углу, бесстрастно строчивший на счетах, примолк — как-то повернется? Десять с половиной тысяч через час. Живыми деньгами! Это в такую-то пору, когда надо сенокосилки выкупать. Утопающий за соломинку и то хватается, а тут целых десять тысяч. Десять!
— Товарищи, воды в рот набрали, что ли, — попробовал расшевелить членов правления Макар Дмитриевич. — Сенокосилки, сами понимаете…
Да, все сидящие понимали. И вроде не понимали, потому что молчали. Бригадир… Заведующие фермами… Да им ли объяснять, что такое новенькие конные сенокосилки?! Макар Блин даже вспотел. Никогда такого не было. Задан вопрос, а никто не хочет по нему высказываться. Обычно приходится составлять очередь — не бывает на заседаниях правления молчания. А тут тишина, и только.
Тишина… Понял Макар Блин, какая это тишина… Сродни она была той, что висела в «столовой» на сходе, когда было поставлено на обсуждение дело порубщицы берез в Смородинном колке. Сродни!
Вытер платком пот председатель. Тихо сказал Сиренчиковой:
— Вы свободны, Марья Васильевна.
— Как «свободна»? — не поняла Сиренчикова. — А дом? Уступаете или?..
— «Или», — резко сказала Ефросинья Петровна. — Вот именно, «или»! Я, по крайней мере, буду голосовать за это «или»!
— А я по-другому и не думала, — скривила в усмешке губы Марь-Васишна. — Потому что сами заинтересованы… Тоже солдатка и тоже безмужняя…
— Ошибаетесь, Марья Васильевна, домик мой непохож на терем, но ничего, еще подюжит. И если вы внимательно… внимательно подслушивали, то должны были заметить, что говорила я о солдатках-колхозницах. Еще добавлю — о многодетных. Школьный дом теплый, очень теплый, а ребятишки тепло любят.
— Кто тепло не любит, — развела руками Марь-Васишна. — Только оно, тепло-то, денег стоит…
