– Этим летом я даже мельком подумал, что мы с ней могли бы… ну, стать друг для друга всем, что обычно предполагается в отношениях между мужчиной и женщиной. Но не сработало. О, не смотри на меня так, Робби. Я всегда знал, что мы в каком-то смысле соперники. Это было очевидно еще в Уолкот-хаусе, когда я впервые упомянул ее имя. – Он расхохотался. Темное старое аббатство скрылось из вида. – Но бога ради, ревновать незачем. Я никудышный ухажер. Всегда таким был и, вероятно, буду. Она тут ни при чем. Все целиком моя вина. Забудем про политическое просвещение, силу масс и прекрасную честность, присущую среднестатистическому трудяге-гильдейцу. – Мы, оставив позади тихую площадь, вышли к бульвару Вагстаффа, где горделивые здания окрасили туман своими эфирированными контрфорсами. Джордж шмыгнул носом и вытер повисшую на кончике длинную каплю. Я подумал, он всего лишь простыл или пал жертвой микроба, коих немало расплодилось, но пригляделся и увидел, что вышмастер плачет. Мы стояли возле сувенирной лавки недалеко от маячащего в тумане основания Халлам-тауэр. Ссутулившись, Джордж притворился, что рассматривает карусели открыток, выставленные на улице, но на самом деле он обливался слезами.
– В чем дело, Джордж? – спросил я, положив руку ему на плечо. Поток транспорта взревел и утих. Он попытался отмахнуться. – Что случилось в День бабочек?
Он повернулся ко мне. Его глаза были такими огромными и влажными, что я увидел в них свое отражение. И пока мы стояли там, я понял, что мы с ним совсем не похожи, несмотря на обоюдные заверения в обратном. Возможно, мы носим похожие рваные пальто, но Джордж до мозга костей и до глубины души был чувствительным, хорошо образованным гильдейцем высокого ранга. Что бы он ни делал, всегда беспокоился о последствиях. Наверное, в детстве даже муравьев не давил. А я, с моим невнятным выговором, щетиной, грубыми манерами и черными неровными ногтями, пропахший дешевым жильем, сыростью и копченой селедкой, был призрачным воплощением мужчин, напавших на него в День бабочек.
– Послушай…
Но Джордж издал сдавленное рыдание, а потом повернулся и убежал.
Лондон побелел, почернел и застыл. Телеграфные линии скрипели, натягивались. Кое-где они лопнули и трепыхались на тротуарах, испуская потоки бестелесных голосов, шепчущих сообщения, которые таяли вместе с паром от дыхания толпы зевак.
– Но в прошлую сменницу мне поверили – верно, мастер Роберт? – Я нес сумку мистера Снайта по ночным улицам Норт-Сентрала на нашу следующую встречу с Боудли-Смартами. – Вы видели реакцию…
Теперь мой наниматель стал менее осмотрителен в отношении того, что называл своими маленькими хитростями. Фосфоресцирующее вещество, которое он использовал, можно было купить в тех же аптеках, что поставляли бинты, и оно отлично распространялось во все стороны вместе с дымом от тоненьких свечей. Небесные ароматы можно было приобрести у любого парфюмера. Стуки и хлопки, поднятие и поворот стола происходили благодаря умелому использованию коленей. Довольно часто искатели так стремились поверить, что сами добивались нужного эффекта. Я побывал в парочке других домов вместе с мистером Снайтом и был свидетелем сцен, которые почти не отличались друг от друга. Единственной частью рассказа, которую ему, похоже, нравилось менять, была часть о его происхождении. В первый раз я узнал, что его взрастили волки, а впоследствии выяснилось, что его способности проявились, когда в День испытания он начал летать по комнате; что он был волшебником в Век королей; что он был плодом запретной любви некоего великого гильдейца.
– А вам не кажется, что иногда вы над ними насмехаетесь?
Он призадумался.
– Поверьте, мастер Роберт, насмешка выглядит иначе. Меня воспринимают как эксцентричную диковинку, и Гильдия собирателей разрешает мне жить здесь, с ними, в Норт-Сентрале – но с большой неохотой и лишь потому, что я обеспечиваю некое развлечение для гильдейцев высокого ранга, а еще, вероятно, отпугиваю грабителей, коих могла бы заинтересовать старая мебель. Так что не рассказывайте мне, что это я над кем-то насмехаюсь. Я достаточно часто слышу их слова за спиной, читаю ужасные граффити, чувствую взгляды, и это мне вслед летят рифмованные детские дразнилки вместе с камнями.
– Но откуда вы на самом деле взялись? Та история, которую вы рассказали вчера вечером…
Он заявил, что преобразился и обрел нынешний облик из-за неудавшейся попытки покончить с собой, выпив эфир, когда его бросила возлюбленная.
– Я стар, Роберт. Моя память слабеет. Ты отказываешь мне в праве на тайну личной жизни?
– Конечно, нет. Я просто…
– Вот что я тебе скажу. Лондон уже не тот город, каким был раньше. Здесь стало опаснее. Я даже не уверен, стоит ли мне оставаться. О, я так скучаю по старым временам. Знаешь, я выступал перед вельграндмастером Пенфолдом, которого все считали вторым по значимости гильдейцем в Англии и, безусловно, самым остроумным.
