Служанки погасили лампы, и мы, собратья-искатели, сели за пустой круглый стол в дальнем конце затемненной комнаты, подальше от отблесков огня, которые пульсировали и мерцали на стекле и металле, превращая гостиную в странную, экзотическую пещеру. Мистер Снайт сидел один за дальним столиком; подменыш был таким крошечным, что над полированной столешницей как будто парила лишь его лишенная тела голова в сопровождении тусклого отражения. Мы все взялись за руки, что само по себе вызывало странные ощущения – я чувствовал, как от напряжения врезаются в плоть ногти и кольца, как выступает пот и накатывает холод. Я пришел сюда как заговорщик и скептик, но атмосфера в сгущающейся тьме царила серьезная.
Когда дыхание мистера Снайта стало прерывистым, ему начали задавать вопросы: о юном мастере Оуэне, который двадцать лет назад провалился под лед, катаясь на коньках, и о малыше Кларке, прожившем лишь шесть счастливых часов. Шепчущий хор потерянных женихов и погибших детей, пропавших без вести и мертворожденных собрался вокруг скорбящих женщин, пока они сидели в одной комнате с мистером Снайтом. Не знаю, как он справлялся один, когда с ним не было меня или давно исчезнувшего извозчика, и все-таки, хоть я и понял суть кое-каких из его трюков, меня пробрал озноб, и я поневоле задумался о собственных потерях, о бедняжке Мод и особенно о моей матери. Я положил саквояж точно в указанное место под столом, чтобы он мог дотянуться крошечной ступней. Но возникшее в нужный момент вещество, похожее на вату, мишура, фосфор и резиновые шарики, издающие звуки при сжатии, даже невнятные слова, которые он произносил множеством надтреснутых, хриплых голосов, – теперь я понял, что все это было косвенным относительно настоящей цели подобных собраний. Эти гильдейки едва ли нуждались в мистере Снайте. Его уловки и абсурдные заявления были случайными. Они сами творили свою магию, она рождалась от потерь, хранимых в глубине души, и от желания вычеркнуть что-то из памяти; она рождалась от не случившихся поцелуев и того, что не было сделано или сказано, а также от того, что однажды сказали – и потом вечно сожалели.
– Он никогда не уедет из Лондона, верно? – Мод стояла перед нашим последним жилищем, нахлобучив лучшую шляпку. Жесткие волосы торчали из-под нее во все стороны, как клочья паутины, покрытые туманной росой. Она одарила меня яркой, хрупкой улыбкой. – Столько лет громких разговоров и дурацких рисунков. И взгляни, до чего мы докатились.
– Эти твои родственники… ты не передумала?
– А разве может быть хуже? Считаю, они виноваты в том, что много лет назад не помогли моей матери.
Затем подъехал ее экипаж – на самом деле всего лишь повозка, запряженная престарелым возовиком, – и откуда-то возник Сол, который до сих пор якобы был занят, чтобы помочь Мод сложить те скудные пожитки, что она брала с собой.
– Нет-нет. Подожди вон там! Предоставь это мне.
– Я не увечная, Сол. Видит бог, я за свою жизнь немало тяжестей перетаскала.
Но Сол, как обычно, изо всех сил старался быть джентльменом. Он даже извлек из сундука один из своих лучших жилетов.
– Напишешь, как доберешься? Я хочу сказать, Кент не слишком далеко.
Но в тот день Кент с тем же успехом мог находиться на обратной стороне Луны. У каких-то дальних родственников Мод там была ферма, и они написали, что нуждаются в помощи. Мод рисковала, отправляясь в путь, но, с другой стороны, как она достаточно часто говорила Солу в тишине, воцарившейся между ними теперь, когда они перестали ссориться, она рисковала еще больше, оставаясь в Лондоне, – и, в конце концов, это место ей осточертело.
Одни и те же лица: старухи, запаршивевшие, вороватые дети, рассеянные матери, которые теперь в основном заботились о своих собственных младенцах, вышли на Трипп-стрит посмотреть на отъезд Мод. Некоторые плакали, но мне от этого было легче не плакать, а Солу – сделать мужественное лицо. Не считая капель тумана, лицо Мод было сухим и отрешенным, когда она поцеловала Сола и обняла меня. С ее точки зрения, подумал я, когда извозчик щелкнул кнутом и мы проследили взглядом, как крытая брезентом задняя часть повозки отъезжает, трясясь на мостовой, и растворяется в серой дымке, Мод покинула нас давным-давно, в День бабочек.
Я получил сообщение от вышмастера Джорджа примерно через сменницу. Оно было написано каллиграфическим почерком на дорогой бумаге и содержало все обычные «если не возражаете» и «премного благодарен», которые ему и таким, как он, вдалбливали в школе, и все же в тексте сквозило отчаяние.
