– Это значит выпендрежник, Роберт Борроуз, и вряд ли можно поименовать кого-то из местных худшим образом, разве что упомянуть о привычке копаться в прошлом. Жители Брейсбриджа – милые люди. Сам знаешь, до чего милые. В наши дни они, возможно, и ездят в Скегнесс, но не поймут, если выяснится, что ты приехал со своей хорошенькой женой ради, скажем так, каникул. На твоем месте, Роберт Борроуз, я бы нашла работу, если ты и впрямь планируешь остаться… – Бет протопала вниз по лестнице.
Школьные учебники. Чернильные кляксы, отпечатки пальцев и пятна. «Пять полезных глаголов». «Что я делал вчера». Тогда мы не смогли бы написать о том, как провели каникулы; обитатели Кони-Маунда такое себе позволить не могли, хотя теперь, похоже, кое-что изменилось к лучшему, вопреки всем остальным тенденциям Нынешнего века. Поверх моих немногочисленных старых вещей лежал стеклянный шар с метелью и проржавевшей миниатюрной копией Халлам-тауэр. Половина воды испарилась. Вместо эфирного фонаря был крошечный кусочек стекла. Я видел эту штуку впервые в жизни. Я встряхнул ее, посмотрел, как плещется зеленоватая вода, и улыбнулся. Вот она, полная противоположность Халлам-тауэр, если Джордж и впрямь в таковой нуждался. Под шаром, тяжелые и покоробленные от сырости, лежали несколько детских книжек со сказками. «И тогда Белозлата…» О да, она по-прежнему блуждала по лесным чащобам, среди цветов, рожденных сыростью и ветхостью. Я узнал эту сказку, ее рассказывала мне мама, но в моей памяти не было никакой книги; слова как будто возникали прямиком из ее разума, словно только что отчеканенные монетки. И Флинтон… разве мама не сказала однажды, что именно там, возможно, когда-то располагался Айнфель? Серые дома у подножия серых отвалов… и теперь оказалось, что Анна тоже родом оттуда.
Я встал, отряхнул брюки и взобрался по лестнице, которая вела в мое старое помещение на чердаке; однако за годы доски разбухли, и люк не поддался. Но позади меня была комната матери. Кровать, новый шкаф, стул и камин. Я понял, что Бет предприняла одну-две попытки отвоевать это место у прошлого – тут ваза, там кружевная салфетка, – но его ужасная суть не изменилась. ШШШ… БУМ! «Хочешь увидеть, как сильно я могу растянуться?..» Несколько кусков угля, странно поблескивая, лежали на холодной решетке. Они смахивали на гагат с зеленоватым отливом – россыпь драгоценных камней в цветах павлиньего пера, с примесью нефрита. Спальня была точно старая сцена, покрытая слоем свежей краски. Под ногами у меня что-то тихонько хрустело, когда я ее пересек. Я с трудом выдвинул один из пустых ящиков платяного шкафа. Бет положила внутрь шарики лаванды в лоскутах старого льна, однако они не издавали никакого запаха и казались холодными, твердыми и тяжелыми. Я развязал одну ленточку. Внутри был твердый блестящий комочек; цветочки лаванды, заключенные в машинный лед. И стены спальни покрывал переливчатый налет, который я сперва принял за росу или иней, но от прикосновения он осыпался, оставляя блеск на кончиках пальцев.
ШШШ… БУМ! ШШШШШ… БУМ!
Выходя из комнаты, спускаясь по лестнице и встретив пристальные взгляды, я уже понимал, что Бет и отец слышали, как я брожу по маленькому дому. Пора было уходить.
Я вернулся из библиотеки в двусменник утром и застал Анну сидящей за кухонным столом с раскрытой «Гилд Таймс». На первой странице был вышмастер Джордж Суэйлклифф. В эти изначальные дни она, похоже, с радостью занималась домашними ритуалами. Обзавелась фартуками, сажа от плиты въелась ей под ногти. Экспериментировала, то терпя неудачи, то добиваясь успеха, с приготовлением ветчины и капусты, отбеливанием кухонных полотенец, сушкой трав под руководством соседок с улицы, которые соперничали друг с другом за лучший способ сделать что бы то ни было. Осторожно, шаг за шагом, Анна познавала утраченную жизнь родителей, которых никогда не знала. Но имя Джорджа и вести о судебном процессе, начавшемся вчера, одним махом вернули ее в Лондон.
