Я уже собирался тронуться, как вдруг Сэди потянула единорога обратно.
– Моя шептемма, – сказала она. – Она мне нужна, чтобы защитить дом.
В моем кармане что-то всколыхнулось: свет, утраченная музыка, бесконечные танцы. Я не без внутреннего сопротивления бросил ей штуковину, которая излучала дивотьму. Сэди поймала. Хлопнула зверей по заду, и мы покинули конюшню рысью.
– Поезжайте к главным воротам! Сверните на Марин-драйв!
Когда я оглянулся, Сэди уже скрылась из виду. Она была права насчет этих удивительных созданий; они оказались весьма неглупыми. Почувствовав мою неопытность и усталость Анны, перешли на плавный аллюр по заснеженным утренним садам, покачивая рогатыми головами, и мы ощущали их теплый запах, дыхание, а снежная корка хрустела под тяжелыми копытами.
Марин-драйв опустела, и во всем городке Солтфлитби самым громким звуком был плеск прилива у опор пирса. Магазины на главной улице, которые летом выставили бы наружу вертушки с карамельками, открытками, книжными новинками, а также ведерками и лопатками, были закрыты и заколочены. Впрочем, они наверняка так выглядели каждую зиму. Изменился ли мир? Наступил ли Новый век? Так или иначе, я замерз, у Анны посинели губы, она тряслась, нам нужна была одежда потеплее. Я отыскал лавку, над которой болтались золотые ножницы Гильдии галантерейщиков, неуклюже спешился и изо всех сил колотил в дверь, пока за стеклом не появилось мужское лицо, сонное и настороженное.
– Знаете, который час? – Отодвигая засовы, галантерейщик задавал успокаивающе простые вопросы. Потом взглянул на Анну и наших скакунов. – На вашем месте я бы здесь надолго не задерживался… вы знаете, как обстоят дела.
– А как они обстоят?
Но галантерейщик уже поплелся к вешалкам в глубине магазина. Он подыскал Анне брюки для верховой езды, а нам обоим – плащи, теплые кофты, и ботинки. Уставился на одну из двадцатифунтовых банкнот Сэди.
– Что-нибудь другое есть?
– Сдачи не надо.
– Да что вы говорите… – Он рассмеялся. – Ладно, возьму. Может, вставлю эту дрянь в рамку и буду детям показывать…
Когда мы выезжали из города, я обратил внимание на черные телеграфы – не дивотемные, а просто мертвые.
Солнце скрылось из виду. Сгустился плотный белый туман. Единороги, сотворенные для быстрой и недолгой погони, неуклюже плелись. Мои бедра покрылись ссадинами, спина и ягодицы болели, а Анна то и дело падала на шею Звездному Всполоху.
Через темную живую изгородь на дорогу выскочил мальчик. Единороги вздрогнули, но слишком устали, чтобы встать на дыбы.
– Вы его видели? Видели?
– Кого?
– Дракона! Вон там, на поле.
С сияющими от изумления очами он указал направление. Но я увидел лишь туман.
В первую ночь путешествия в Лондон мы остановились у кузнеца, подковывающего лошадей, неподалеку от Норт-Даунс. Конюх покачал головой, увидев состояние наших скакунов. Что нужно, так это седла. Подпругу бы подогнать, и все дела. Нет-нет, никаких денег – теперь ими осталось разве что зад подтирать. И можно бесплатно переночевать на сеновале. Той ночью, не столько засыпая, сколько теряя сознание от усталости, я совершенно точно почувствовал запах дыма и услышал крики, вопли. Единороги и другие животные в конюшне под нами вели себя беспокойно. Я придвинулся ближе к Анне, но она оказалась зыбкой и тихой, почти неосязаемой. А потом я тоже исчез, канул во темноту, хотя по-прежнему слышал внизу негромкое тревожное ржание, взволнованное пыхтение, скрежет пилы; в конце концов, проснувшись, обнаружил, что мы с Анной покрыты пылью и инеем.
Внизу, в грязном дворе, наши скакуны уже были оседланы. Звездный Всполох пытался укусить за руку конюха, который его держал, и на боках единорога вздулись волдыри. Судя по всему, конюхи попытали счастья с уздечками, но звери их не приняли. Гнедой подарок вельмастеру Порретту дрожал и исходил паром, как будто уже проскакал дюжину миль по бездорожью. На лбу у него истекал кровью обрубок.
– Это ж просто лошади, понимаете? – Конюх вел себя с той же непринужденной вежливостью, что и вчера. – Чертова штука просто взяла и отвалилась.
Он одарил нас улыбкой и дерзким взглядом.
На второй день нашего путешествия туман еще сильнее сгустился, наполнился запахом гари, и мы мельком видели языки пламени на руинах. Тем не менее никто толком не знал, что происходит в Лондоне, помимо того, что поезда не ходили, а телеграфы отключились. Седла немного помогали держаться, но утренние часы сменяли друг друга, дрожь моего скакуна усиливалась, и кровь без остановки текла из раны на его лбу. Капли падали в грязь, летели на меня. Единорог наполовину ослеп от боли. Я спешился и попытался вести его в поводу, но ближе к вечеру животное остановилось как вкопанное, изрыгнуло поток желчи, рухнуло и испустило дух. Нам пришлось оставить единорога там, где он упал; это был не первый труп на обочине.
