– Здравствуйте, мастер Роберт Борроуз… – Одна из них приблизилась ко мне из множества зеркал, расположенных под разным углом. У нее были темные волосы, красиво очерченные губы, изумленно приподнятые брови. – Вы почти не изменились. Но меня, судя по всему, даже не помните?
На шее и в ушах у нее сверкали бриллианты. Глаза тоже поблескивали, словно от лихорадки. Да, конечно, я вспомнил. Как я мог забыть? Подруга Аннализы в ту ночь Середины лета, когда мы танцевали на пирсе. Грандмистрис Сэди Пассингтон.
– Конечно, я помню, Сэди. Вы тоже не изменились.
– Это очень мило с вашей стороны. – Платье, манеры, аромат духов и звучание голоса: Сэди все еще была почти красавицей и, несомненно, хорошенькой, однако в уголках ее глаз и рта проглядывала напряженность. Не морщины – для них она была слишком молода, – но признаки некоего огрубления плоти.
Сэди подождала, пока слуга принесет стул, на котором и разместилась.
– Знаешь, – сказала она, устраиваясь поудобнее, – я до сих пор помню тот сезон. Это был один из лучших. Наверное, лучший, учитывая, что вскоре наши пути разошлись. Особенно ты. Ты появился совсем ненадолго, но все же стал его неотъемлемой частью… – Ее взгляд прошелся по мне с головы до ног с откровенностью, которую я редко видел у женщины, и уж тем более у той, которая утверждала, что она гильдейка. – Ты так хорошо вписался.
– Я, вероятно, немного ввел вас в заблуждение относительно того, кто я такой…
Она пожала плечами, тряхнув прекрасным бюстом.
– Сдается мне, Робби, ты и не распространялся на тему того, кто ты и что ты. Просто взял и присоединился к Анне Уинтерс.
Имя повисло меж нами. Мы встретились взглядом, но друг друга не увидели.
– Ты видела ее сегодня вечером? – спросил я. – В опере?
– А кто не видел? Впрочем, сама не знаю, как люди восприняли эту ее композицию…
– Мне понравилось.
– Ну, мне тоже…
Мы поговорили еще немного, пока комната пустела. Сэди также училась в Академии Гильдии талантов после Сент-Джудса, хотя и относилась к этому легкомысленно. Она не могла воспринимать всерьез вещи вроде работы.
– А как насчет тебя, мастер Роберт? Чем занимаешься?
– Э-э… издательским делом. У нас радикальная газета.
– Ты издаешь газету! – Она захлопала в ладоши. – Как волнующе! И, должно быть, вращаешься в интереснейших кругах, раз наткнулся на… хм-м… этого мистера Снайта.
– На самом деле я познакомился с ним только сегодня.
Но Сэди изучала меня, ее глаза блестели.
– Подумать только, какую жизнь ты ведешь. – Не считая нескольких слуг и мистера Снайта, мы с ней были единственными, кто остался в комнате. – Погоди-ка… куда же она запропастилась? – Сэди принялась рыться в своей бисерной сумочке. – В конце следующей сменницы намечается большое мероприятие. День какого-то святого или что-то в этом духе… впрочем, на самом деле все ради благотворительности… – Она замолчала и посмотрела на меня. – Знаешь, где находится Солтфлитби? Это дальше Фолкстона… – В пальцах Сэди, с накрашенными коралловым лаком ноготками, возникла карточка. – Нашла. Здесь все, что нужно. И я всей душой желаю, чтобы ты пришел. Считай это личным приглашением. И одолжением мне, даже если ты радикал и считаешь меня поверхностной и глупой чудачкой. – Сэди одарила меня еще одним из своих прямых, оценивающих взглядов. – Хочу, чтобы ты пообещал.
Бумага была веленевая, плотная, как простыня. Последняя карточка, которую я взял у кого-либо и которая хотя бы отдаленно походила на эту, была от грандмастера Харрата.
Любезно просим Вас
почтить визитом
Уолкот-хаус
Марин-драйв
Солтфлитби
24–25 апреля 99 г.
RSVP[5]
– Итак, придешь? – Я спросил, будет ли там Анна Уинтерс. – Разумеется, будет.
Прижимая к груди свой фибровый чемодан, я перебежал шоссе возле станции Солтфлитби. Трамваи здесь были необычными, с открытыми бортами и полосатыми сине-красными навесами. Демонстрируя написанные мелом пункты назначения, они пыхтели и дребезжали по мертвым рельсам. Даже повозки и телеги выглядели по-другому, а тропические пальмы, которые я видел на открытках в лондонских ломбардах, хлопали на ветру, как обезумевшие зонтики. Я, спотыкаясь, пробирался мимо клумб и белых навесов, спускался по ступенькам туда, где сверкала тропа, и мои ноги скользили и проваливались, словно во сне. И вот оно. Сине-зелено-серо-голубое. Впервые в жизни. Открытое море.
