Юноша в низком коридоре хмуро зыркнул и потребовал билеты, но мистрис Саммертон что-то пробормотала, в ее затянутых в перчатки руках сверкнули монеты, и нас пропустили. Мы поднимались по лестницам и шли по коридорам, пока в набирающем силу море света и звука, чувствуя слабый, но вполне отчетливый запах мокрых пальто, не вышли на балкон, висящий почти под самой крышей главного зрительного зала. Я перегнулся через край и увидел, как внизу копошатся миниатюрные лысеющие макушки и бюсты, узрел морской блеск многочисленных украшений. Я как раз гадал, случалось ли кому-нибудь поддаться искушению плюнуть, когда почувствовал легкое движение рядом с собой и понял, что часть балкона уже занята.
– Итак, вы мастер Борроуз. – Я пожал протянутую руку. – Мистрис Саммертон очень хотела, чтобы я нашел вам билет. – Пальцы были маленькие и холодные. – Я мистер Снайт. Как поживаете? Разве госпожа Саммертон не упоминала обо мне?..
Мистер Снайт улыбнулся мне. Сначала по росту и странной, невнятной легкости голоса я подумал, что он ребенок. Но его лицо было белым от пудры, нос – длинным и тонким, крючковатым, сухие губы казались подкрашенными помадой, а розоватые глаза – древними. На нем был прекрасно скроенный, но несколько потрепанный костюм уменьшенного вдвое размера, в стиле, который ученик мастера-портного мог бы сшить лет пятьдесят назад, и шапочка из черных волос, вероятно, задуманная как тупей. Если уж подбирать аналогию из всего, что может существовать в этом мире, мистер Снайт выглядел как абсурдно утонченный и малокровный мальчик, который несколько веков играл, запершись в отцовском гардеробе. Полагаю, я что-то пробормотал, когда сидел между ним и мистрис Саммертон. Затем весь зрительный зал погрузился в темноту, и шепот стих, когда занавес распахнулся, явив великолепно одетую труппу.
В тот вечер было много выступлений и музыки, но я не могу сказать, что уделял им достаточно внимания. Я ничего не знал о навыках Гильдии талантов, и у меня не было особого желания избавляться от своего невежества. Тем не менее, освещение было красивым. Огни двигались и расплывались по сцене, как будто околдованные музыкой. И декорации вертелись, менялись – дворец, тундра, лес, – пока танцоры танцевали, актеры декламировали, а известные музыканты пиликали на скрипках. «Сколько денег, – думал я, – сколько усилий…»
Занавес поднялся и опустился. Раздались аплодисменты. Случились одна-две попытки развеселить аудиторию – я так рассудил по волнам смеха, которые грохотали внизу. Два актера, нацепив матерчатые кепки, попытались подражать выговору жителей Истерли. Время от времени сквозь громыхание оркестра прорывалась мелодия, но ее быстро заглушали. Я едва не заснул, невзирая на странную обстановку, как вдруг занавес снова раздвинулся, и оказалось, что сцена почти пуста.
Лишь рояль стоял в центре. Последовала пауза, кто-то кашлял и перешептывался. Затем Аннализа появилась откуда-то сбоку. На ней было длинное серебристо-белое платье, светлые локоны струились по спине и сияли в свете прожекторов, пока она шла к роялю своей мгновенно узнаваемой походкой. Она казалась маленькой и беззащитной. Белые клавиши походили на оскаленные зубы, и в зале воцарилась странная тишина. Аннализа даже не взглянула в сторону публики. Создавалось впечатление, что некто забрел в пустую комнату и совершенно случайно обнаружил прекрасный инструмент. Она сидела с поднятыми руками, и тишина все длилась, пока не начала заполняться звуками беспокойного ерзания.
Я вспомнил нашу ночь Середины лета и то фортепиано в бальном зале. Первый аккорд, который она сейчас сыграла, заполнил огромное пространство, словно предчувствие, и показался похожим. Он был странным, резким и чудесным. Не песенка, которую мог бы насвистывать бродячий гильдеец. Казалось, ноты стремятся породить не мелодию, а тишину. В целом это оказался короткий опус, за которым последовала долгая пауза – зрители хотели убедиться, что это не очередной сбивающий с толку фрагмент тишины, – и когда аплодисменты наконец раздались, они прозвучали неуверенно. Аннализа встала и поклонилась. Занавес упал. По всему зрительному залу зажглись газовые фонари. Я попытался встать, но кукольная рука мистера Снайта легла мне на плечо.
– С тем же успехом можно посидеть здесь, дорогуша, – сказал он. – Это всего-навсего антракт.
Остаток представления я провел как в тумане, хотя не сомневаюсь, что вторая половина была по меньшей мере такой же длинной и сложной, как первая. У меня болели ягодицы. Я снова проголодался и хотел пить. Дальние балконы прилепились к противоположной стене, как золотые ласточкины гнезда.
– Это было так прекрасно, – пробормотал мистер Снайт, когда стихли последние аплодисменты. Он вытер свой лобик огромным носовым платком. – Вы так не думаете?
Мистрис Саммертон слегка склонила голову. Она выглядела усталой, поникшей.
– Просто замечательно. Хотя я в подобных вещах не разбираюсь…
