Я выпил чай в кафе на набережной и изучил свежий номер «Гилд Таймс». Наконец-то на ее страницах появилось сообщение о крупной забастовке, хотя и прискорбно неточное. Забастовка случилась из-за сокращения заработной платы пароведов, которые обслуживали машинные дома, приводившие в движение лондонские трамваи. На целых три дня трамвайные пути застыли, и песня Лондона изменилась. Забастовка прекратилась после того, как пароведам предложили небольшую надбавку к их старой зарплате при условии увеличения продолжительности рабочего дня, а всех, кто отказался, уволили и вышвырнули из гильдии. Как всегда, разделяй и властвуй. В Лондоне снова начали ходить трамваи, но те три дня были проблеском чего-то лучшего, и я почти пожалел, что покидаю город, пусть и совсем ненадолго.
Но во сколько мне следует приехать в Уолкот-хаус? И как туда добраться? Официантка дала расплывчатые указания, и я направился на запад по сверкающему песку, мимо приземистого пирса из живожелеза и семей с арендованными шезлонгами и ширмами, защищающими от ветра. Мужчины, босые, небритые по случаю отпуска, сражались со своими газетами. Дети плескались в пене. Пока я шел, на пляже становилось все тише, и береговая линия вздымалась утесами, белыми, как свадебный торт. Утреннее солнце припекало все сильнее. Здесь, где прилив отражал выглядывающие из-за утеса башни все более грандиозных жилищ, не было ни торговцев моллюсками, ни ослиного помета. Песок белел. Небо сияло. Обливаясь потом, щурясь, я поднялся по ступенькам на Марин-драйв. Море внизу казалось потерянным и далеким. Дома скрылись за стенами. Я продолжал идти, чувствуя, как болят ноги. Уолкот-хаус: я вообразил элегантный пансионат, высокое и широкое здание на берегу моря. Однако так далеко от Солтфлитби трамваи не ходили, и проезд каждого частного экипажа был отдельным событием, о котором сигнализировали блики на лакированных панелях и медленное появление затемненных окон.
Наконец-то и впрямь наступило лето. Здесь было жарко, царила полуденная тишина. Оглянувшись на мерцающую дорогу, я увидел блеск еще одного экипажа. Он медленно поравнялся со мной, затем остановился чуть впереди на обочине. Существа, запряженные в него, были слишком изящны, чтобы называться просто лошадьми. Их белая шерсть была того же оттенка, что песок и морская пена. Дыхание представляло собой резкий свист, прерываемый фырканьем и скрипом упряжи, когда они вращали рубиновыми глазами. Кучер в ливрее прищелкнул языком и провел рукой в перчатке по бокам существ, затем, кивнув в ответ на женский голос, раздавшийся изнутри экипажа, открыл для меня дверцу.
– Что ж, мастер Роберт. Почему вы не садитесь?
После яркого сияния дня поначалу я увидел лишь белеющее, как фарфоровая маска на дне колодца, лицо грандмистрис Сары Пассингтон. Я сел напротив нее, и карета, тошнотворно покачиваясь, покатила дальше.
– Стоило меня предупредить. Я бы подвезла… Ты же приехал не на поезде? Набитом дурно пахнущими отпускниками? – Подробности моего путешествия до Солтфлитби изумили ее. – А в чем ты пойдешь на завтрашний бал? Какие секреты припрятал в этом… в этой твоей коробке?
Салон экипажа был достаточно просторным, чтобы вместить шестерых, но больше половины места заняло платье Сэди. Оно было серо-голубым с зеленоватым отливом. Кружево обрамляло подол и порочный вырез декольте. Платье мерцало и шуршало в такт покачиванию кареты.
– Ты когда-нибудь бывал в Солтфлитби?
– Я даже никогда не был на побережье.
– Побережье! Робби, ты такой невинный. Бьюсь об заклад, я делала все, чего ты никогда не делал. И что ты сделал все, чего не сделала я.
– Мы оба живем, едим, дышим…
Она улыбнулась.
– Ну, на этот счет мы кое-что предпримем, да?
Солнце ползло по небосводу. Мы ехали через сады, затем вдоль озера. Лучи скользили по кожаной обивке. Один из них коснулся рукава Сэди, затем бархатного колье, обвивавшего шею, – оно блестело, как и шкуры прекрасных лошадей.
– Я так завидую тебе, ты впервые увидишь Уолкот…
Место, которое возникло в поле зрения, определенно не было миленьким особняком. На самом деле оно оказалось таким большим, что пока карета, стуча колесами и покачиваясь, приближалась к нему, возникло странное, тягучее ощущение, что мы на самом деле не двигаемся. Уолкот-хаус был белым, с рифлеными колоннами, раскинул два флигеля, как гигантский мраморный краб мог бы раскинуть клешни, обнимая фонтан, пенившийся и сверкавший в центре овальной подъездной дороги, – и он значительно превосходил размерами лондонский Оперный театр.
– Вот мы и приехали, – пропела Сэди. – Дом, милый дом!
