Он рассказывал своей русской княжне про некогда всколыхнувшее всю империю движение иконоборцев, а она хмурила темные брови, стараясь понять. В ней только зародилась и крепла вера в христианство, его же еретические настроения смущали и озадачивали ее. И она почти как подружку просила Богоматерь, чтобы та не лишала ее счастья любви. Славянская Лада была далеко, а Богоматерь смотрела в глаза молившейся княжне участливо и мудро, будто упреждая о чем– то. Но Светорада уже знала, как ранимо и недолговечно может быть счастье, потому и отдавалась ему с такой радостью.
– Ты у меня словно светлый ангел, – порой шептал в минуты любовного затишья Александр. – С тобой я забываю обо всем на свете.
У Светорады на глаза наворачивались глупые счастливые слезы.
Но постепенно в их отношениях с Александром стали возникать некоторые… нет, не проблемы, а так, недосказанности. К одной из таких относилось то, что Светорада молчала и не упрекала Александра, когда он приходил к ней подвыпившим после очередной пирушки с приятелями. Конечно, у этого наивысочайшего кесаря были приятели. Без них мало кто из мужчин живет, но Светорада считала, что у Александра они были несколько… неподобающими. Она, например, недоумевала по поводу странной, недавно возникшей привязанности кесаря к возничему Гаврилопулу. Тот был грубияном и неряхой, вел себя бесцеремонно, зачастую говорил откровенные гадости, мог напиться до беспамятства, издавал неприличные звуки. Однако все эти выходки только смешили Александра, он таскал Гаврилопула за собой везде, даже когда ходил к императору, хотя Лев ясно дал понять, что присутствие во дворце грубого возничего не вызывает у него одобрения. И все же Александр опять и опять приводил Гаврилопула, говоря, что тот под его личным покровительством и он не оставит своего любимца. Кесарь даже поселил Гаврилопула при дворце Дафны, выхлопотал для него придворный чин стратория, и теперь возничий всегда находился при особе самбазилевса, даже порой сидел в его личных покоях, когда там была Светорада. Просто сидел. Ковырял в носу, много ел, иногда погружался в какие– то свои мысли, если мысли могли родиться в этой низколобой, круглой, как шар, голове. Зато, едва речь касалась скачек, Гаврилопул оживал, становился красноречивым, многословным. Его познания о лошадях и способы управлять колесницей были неистощимыми. Александр мог часами обсуждать с ним тот или иной забег, бывший как недавно, так и много лет назад.
«Мужчины, кто их поймет», – смиряясь, думала Светорада.
Однако куда больше, чем Гаврилопул, ее угнетало присутствие при Александре некоего юноши Василицы, который был весьма хорош собой, но очень зол и своенравен. Он не считал нужным скрывать своей нетерпимости к Светораде. Это проявлялось в том, как он смотрел на нее, как резко отвечал, порой откровенно дерзил, и, даже когда Александр пару раз осадил его, это не помешало Василице выказывать ей свою неприязнь. Кесарь не мог не замечать такого отношения, но закрывал на это глаза. Причем к самому Александру Василица относился столь подобострастно, почти нежно, что Светорада стала испытывать некое подобие ревности. Кесарь первый сказал об этом, смеясь и обнимая ее, но княжна дулась после очередной дерзости Василицы и даже пыталась вырваться из объятий Александра.
– Ты моя маленькая ревнивица, – говорил кесарь, пытаясь укусить ее за ушко. – Ну же, не сердись. Василица предан мне, к тому же он из хорошей семьи, а мне нужно, чтобы в моем окружении были люди из уважаемого древнего рода.
Она опять смирялась, но все равно присутствие этого завитого, как барашек, белокурого ангелочка по– прежнему вызывало в ней раздражение и смутное волнение.
Но особенно расстраивало Светораду то, что главным охранником во дворце Дафны кесарь поставил Варду Солунского. Варду, врага княжны, отомстить которому она еще недавно так хотела и который вдруг оказался под особым покровительством Александра. Когда княжна поняла, что отныне ее жизнь будет находиться под наблюдением сына Ипатия, она впервые нарушила их непреложное правило ничего не рассказывать о прошлом и поведала, как Варда хотел запереть ее со своей прокаженной матерью в лепрозории. Александр помрачнел и долго сидел в задумчивости. Потом все же сказал:
– То, что я узнал, ужасно. Однако Варда – герой осады города Фессалоники, он очень почитаем моим братом и нашей знатью. Я же сблизился с ним, когда инспектировал фемные войска и жил одно время в Ираклии. Варда – прирожденный воин, державе нужны такие люди. Мне надо, чтобы подле меня был человек, которого я возвысил, который всем мне обязан. И у меня на него свои виды.
