– Этот Сила совсем не понимает благородную ромейскую речь, – сокрушался Глеб, не замечая, как мать и древлянин лукаво переглядываются поверх его головы. – Все «Перун в помощь» да «дитятко». Зато мы с ним ходим в предместье Святого Маманта и едим ржаной хлеб у трактирщика Фоки. Вкууусныыый, – протянул мальчик.
Тут же было решено, что они отправятся поесть теплого русского хлеба.
Это было неплохо уже потому, что слабенькому грудью Глебу не стоило долго находиться на улице в такое ненастье. У Фоки же в корчме, как всегда, было тепло и уютно, столики из внутреннего дворика занесли в помещение, где приятно потрескивали в очагах дрова, вкусно пахло выпечкой. Разрумянившийся Глеб беспечно болтал со словоохотливым Фокой, жевал натертую салом и чесноком горбушку черного русского хлеба. Светорада тоже с удовольствием ела простой ржаной хлеб, словно и не она дивила двор всевозможными блюдами собственных рецептов.
Фока был польщен, что его заведение посетила невеста кесаря, и, хотя княжна велела ему не распространяться по этому поводу, он то и дело хитро подмигивал ей и намекал, чтобы она выхлопотала ему лицензию на торговлю пивом в пригородах. Когда же Светорада спросила, не появляются ли в Константинополе русские, Фока ответил как– то уклончиво: дескать, почти не бывают. Так, прибыли несколько человек, ну да какое до того дело сиятельной возлюбленной кесаря?
А потом произошло одно неожиданное событие. Когда Светорада уже покидала подворье Фоки, почти возле ее головы о стену вдруг ударился тяжелый камень. Охранник Сила тут же навалился на нее и Глеба, прижав их к земле, а державшийся все это время в стороне Варда и стражи кинулись за каким– то бродягой в отрепьях, который бросился в подворотню.
Вернулись ни с чем – беглецу удалось скрыться. Сила стал громко возмущаться, что вон как плохо следят за порядком ромеи – любой бродяга может прибить человека из пращи среди бела дня. Варда же всю дорогу был мрачен. Вел Светораду в Палатий, нервно озираясь и не убирая руки с рукояти меча.
Когда они уже вошли в роскошный вестибюль дворцовых ворот, Варда неожиданно задержал Светораду, спросил:
– Кому вы говорили, что уйдете в город?
– Александру. Как я могла покинуть Палатий, не сказав своему господину, куда направляюсь?
Варда кивнул каким– то своим мыслям, хотел идти далее, но княжна его удержала.
– Уж не думаете ли вы, что камень был брошен не просто обозленным бродягой, а подосланным убийцей?
Варда смотрел мимо княжны, словно ему было неприятно с ней общаться. Будучи намного выше Светорады, он казался мощным, а его бородка, подчеркивающая упрямый подбородок, придавала ему солидности. Как– то Александр сказал, что Варда младше его на два года, однако если кесарь в свои двадцать восемь лет выглядел мальчишкой, то Варда, наоборот, смотрелся пожившим мужем. Светорада нашла бы его привлекательным, если бы не подспудная неприязнь к нему. Хотя… В последнее время Светорада не знала, что о нем и думать.
– Вы не ответили мне, комит!
Варда чуть скривил в ухмылке рот.
– Я получаю неплохую ругу за честь охранять вас. – Теперь он смотрел на нее все с тем же пренебрежением. – А я привык всегда хорошо выполнять свою работу. К тому же я еще не забыл, что не так давно вас пытались отравить. И вот теперь этот брошенный камень. Из пращи кидали, с силой, я– то в этом разбираюсь. И если бы убийце хоть немного повезло, ваша бы головка раскололась и растекалась сейчас мозгами по булыжникам мостовой.
Он явно хотел напугать ее. Но Светорада только и сказала, что тогда бы он потерял свой пост начальника стражи в Дафне, как и свою значительную ругу.
Прибыв во дворец Дафны, Светорада погрузилась в раздумья. Сидела в богатом кресле, кутаясь в подбитую мехом накидку и устроив ноги на подставке с жаровней внутри. Эти неожиданные, вкупе с ветром холода после так долго державшейся теплой погоды застали весь Палатий врасплох. Мерзли на открытых террасах лимонные деревца в кадках, в переходах стоял запах угля, который с утра до вечера таскали зябнувшим царедворцам слуги. Для сохранения тепла большие окна были занавешены тяжелыми портьерами, но от ветра все равно подрагивали стекла в оконных переплетах, сквозняки колебали занавеси и пламя в напольных светильниках, отчего по ликам выложенных мозаикой святых мелькали тени, словно святые сподвижники оживали и озирались на проходивших мимо обитателей Палатия.
