Когда Светорада тоже стала собираться, Таштимер поглядел на нее и коротко сказал:
– Останься.
Поблажка любимой жене, вернее женам. Ибо Ырас тоже осталась в сотрясаемой ветром юрте, продолжая подкидывать в очаг сухие коровьи лепешки. Светорада сидела, сжавшись в комочек, притянув к себе захворавшего Глеба, и думала о том, как бы они жили, если бы она не сумела привлечь к себе внимание хана. Княжна вспоминала, как в такую погоду люди проводят ночи у костров, или зарываются в снег от ветров. О великие боги, да они с сыном погибли бы!
Когда утром занесенные снегом печенеги стали выбираться из сугробов, Светорада не вышла на утреннюю дойку, потому что Глебу стало хуже. Мальчик тяжело дышал, его лицо пылало, да и сам он горел. На голос матери он не откликался, и она не на шутку испугалась. К ночи жар у него усилился, малыш стал бредить и метаться.
– Помирает твой сын, – сказала Ырас. И добавила: – Когда всего один сын, это тяжело.
Для Светорады это было не просто тяжело – в этом ребенке заключалось все, ради чего она жила, терпела неудобства и постылую любовь Таштимера. И когда хан увидел обезумевшие от горя и страха глаза Медовой, когда она сказалa, что тоже не станет жить, если ее сын умрет, хан сам перепугался.
Поразмыслив, Таштимер позвал в свою юрту шамана. Тот что-то долго бубнил, склонившись над мальчиком, тряс своими амулетами. Потом высыпал из принесенного мешка какие-то сухие травы и коренья, пересмотрел их и, выбрав некоторые, заварил питье. Остудил и, разомкнув заскорузлым пальцем запекшийся рот ребенка, стал вливать. Глеб кашлял, сплевывал снадобье, но шаман, не переставая что-то приговаривать, все же напоил его. Опять приготовил травяной отвар, наказав Светораде всю ночь поить ребенка и следить за тем, чтобы он как следует пропотел.
Когда и на следующий день Глеб не пришел в себя, а на Светораду стало страшно смотреть, даже Таштимер заплакал.
Светорада схватила его за отвороты дохи, стала трясти.
– Сделай же что-нибудь, я умоляю тебя! Если он выживет, я так буду любить тебя!
Заплаканный Таштимер вышел из юрты, а потом Светорада услышала гулкие удары бубна и хоровое подпевание этим нестройным ударам. Оказалось, что по приказу хана все становище молилось за жизнь ее сына. А Глеб, неподвижный и безучастный ко всему, умирал у нее на руках. Всю ночь молились кочевники, выл и стучал в бубен шаман, а Светорада продолжала кутать сына в шкуры и поить приготовленными отварами. Она обессилела от волнения, недосыпания и усталости. Роняя слезы, прикорнула возле Глеба и не заметила, как провалилась в сон. А проснулась – увидела, что личико Глеба не так горит, а сам он смотрит на нее ясными голубыми глазками.
– Мама, – произнес малыш и неожиданно по-славянски попросил: – Молочка хочу.
Светорада разразилась надрывным счастливым плачем. Когда ее сын спокойно заснул, она оставила его под присмотром Ырас и вышла из юрты. Многие печенеги спали после утомительной бессонной ночи. Она смотрела на их тела, скорчившиеся на снегу под ярко светившим солнцем. В этот миг она любила их всех. Долго стояла, вдыхая морозный воздух и наблюдая, как к водопою потянулся скот. Лошади в серебристом инее подходили к корыту, шумно втягивали воду и резво, играя мышцами, бежали на пастбище. Быки и коровы подходили к воде степенно, почти лениво, а овцы, толстые в своих теплых шубах, бестолково толпились, блея и дробно стуча копытами. И все это было так прекрасно! И было для чего жить!
Обильных снегопадов больше не было. Зима продолжалась, ветреная, слякотная и сырая. Скоту корма хватало, а вот люди болели, кое-кто умер. Однако маленький Глеб постепенно шел на поправку. Светораду только тревожил постоянный, не прекращающийся у него даже ночью кашель. Мальчик был веселым, ласковым, живым, как все дети. Двухлетний чужой малыш, подаренный ей судьбой вместо так и не рожденного своего ребенка, он примирил ее с жизнью в печенежском стане, и ради него она стала хорошей женой Таштимеру. Хан теперь ходил веселый и довольный. От любви – от такой любви! – молодой жены у него всегда было хорошее настроение.
Наконец зима окончилась. Пришла весна!
Кочевье хана Таштимера медленно двигалось по весенним просторам. Все вокруг зеленело от свежих побегов, из травы выглядывали голубые, желтые, белые цветы, и степь казалась чисто умытой, по-праздничному нарядной. Теперь часто делали стоянки у воды, пасли на оттаявших речных лугах скот. Новая стоянка после перехода, новые ягнята в отарах, новые хлопоты и радости. Для кочевников не было лучше времени, чем эта пора, когда отощавший за зиму скот быстро отъедался на свежей траве, ребятишки досыта пили молока, бегали между юртами, резвые, босые, полураздетые. Охотники то и дело выезжали из становища – не столько для добывания пропитания, сколько для того, чтобы размять тело и потешить ожившую по весне душу. Старики и старухи тоже с утра до вечера сидели на солнышке, присматривая за внуками-ползунами. Люди, казалось, стали мягче, добрее, жили в надежде на счастливые перемены.
