В этой комнате мы ждали, когда ему отрежут ногу.
Я поглядывала на родителей, которые неожиданно стали совсем другими – уродливой пародией на самих себя. С тех пор как к нам начал захаживать Пророк, многое изменилось, и я впервые видела их вместе за пределами нашего дома. В свете флуоресцентных ламп больничных покоев их странный вид, их чужеродность были особенно заметны. Неужели у моей матери всегда так отвисали губы? А у отца на лице бугрились бледно-голубые вены, которые вилами уходили в глаза? Мать к тому времени уже уволилась с работы, и раздувшийся живот натягивал ей серую рубашку. Борода у отца отросла до середины груди. Оставался где-то месяц до того дня, как нам предстояло уехать в лес.
В комнату вошел усталый хирург, закрыл за собой дверь и постарался изобразить на лице участие.
– Мои соболезнования… Дональд не справился…
Он объяснил, как так вышло. В крови появился шарик и поплыл по венам, пока где-то не застрял. Все случилось очень быстро.
У отца на лице не отразилось никаких эмоций. Он смотрел прямо перед собой, избегая глядеть на врача.
– Наверное, это не мое дело… но скажите, вы верующий? – спросил хирург.
Отец поднял голову.
– А что?
– Иногда вера помогает.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, вы верите, что после смерти люди попадают в лучший мир? На небеса?
Отец потянул себя за нижнюю губу. На лице у него было много лишней кожи, которая висела синюшными складками, отчего он всегда казался усталым.
– Не знаю. Не спрашивал.
– Простите?.. – удивился врач.
– Я не знаю. Я никогда… никогда не спрашивал, что там, на небесах.
Врач склонил голову.
– Еще раз соболезную вашей потере.
После этого вышел из комнаты.
Нам разрешили взглянуть на дедушку. Он выглядел на удивление молодым, совсем без морщин; лицо было белым, гладким и одутловатым.
Его укрыли фисташковым одеялом, так что виднелась одна лишь голова. Я хотела погладить дедушку по щеке, но мать стремительно схватила меня за руку.
Не помню, когда она еще хоть раз двигалась так быстро. Всю свою жизнь мать прожила будто в замедленном темпе. Наверное, если заснять ее на камеру, можно было бы разглядеть, как платье у нее встает колом на ветру, а ноги с каждым шагом застывают в воздухе, прежде чем коснуться земли.
В тюрьме все испытывают клаустрофобию – почти как в городе, по словам Джуда. Хотя откуда ему знать? Он ведь никогда там не жил. Джуд утверждал, что камни и железо давят на человека, заслоняя собой свет. Здесь, в тюрьме, и впрямь бывает душно – но прежде всего из-за людей, из-за чувства, что рядом с тобой дышат еще десятки чужих легких. Словно воздух может вот-вот закончиться, иссякнуть. Иногда я вовсе не могу отдышаться.
Я не вижу над собой неба – настоящего неба, а не того мутного куска, который виднеется сквозь молочное стекло в нашей крыше. Первые два дня после того, как я попалась полиции, меня продержали на больничной койке, по уши накачанную морфином; оставалось лишь одно – пялиться в окно и гнать от себя едкий химический запах, пропитавший стены. Кровать была слишком мягкой. Почему-то ушибы от нее болели лишь сильнее.
После того как я очнулась после второй операции, пришел следователь. Все врачебные манипуляции я переносила покорно, позволяя вертеть меня, колоть и резать как вздумается. Прежде чем руками занялся пластический хирург, мне раздвинули ноги и воткнули иглу в бедренную артерию, чтобы раскрасить кровь. На экране я видела, как вены в руках вспыхивают желтым и расползаются в стороны, словно ветки дерева, однако возле запястий они остались черными. Мертвыми.
В операционной с моими руками что-то сделали. Распороли прежние вышивальные крестики, отрезали кусок кости и попытались распутать клубок нервов и сухожилий. Потом тонкими черными нитками пришили на каждую культю по клочку кожи и мышц с внутренней поверхности бедра.
Я очнулась, чувствуя себя больной и разбитой. Свет ярких ламп резал глаза. Волосы еще пахли дымом, хотя я никак не могла вспомнить, откуда он взялся и куда пропал Джуд. Сколько я ни спрашивала о нем следователя, тот лишь хмурился, словно вообще не понимал, о ком речь. Теперь, оглядываясь в прошлое, я вижу, что так оно и было.
– Место, которое называлось Общиной, практически уничтожено, – сообщил следователь. – Мы полагаем, что кто-то намеренно устроил пожар.
Я лежала, откинувшись на подушку, и видела перед собой умирающие глаза Пророка и его щеки, багровые от жара.
– Может, кто-то хотел уничтожить твой дом? – спросил следователь.
«Я хотела», – тут же пришло в голову, и я плотно зажмурила веки.
– Может, твоя мама? – не замолкал тот. – Или отец? Или братья с сестрами?
– Не знаю, не знаю, не знаю, – твердила я в ответ, с каждым разом все громче.
– Как начался пожар? – спросил следователь.
Внезапно запах дыма стал невыносим. Я наклонилась, и меня вырвало на больничное одеяло желтой пеной. Однако следователь не унимался, продолжал засыпать вопросами. Требовал ответов.
«Каждый день и каждый вечер пой и веселись», – донеслось вдруг чье-то пение.
Следователь замолчал.
