Чужой голос звучал тонко и надрывно, дрожал от слез, как у печального ангела. Но в ангелов я больше не верила.
«Пусть по счету платить нечем – шире улыбнись…»
Следователь недоуменно скривился. Он тоже слышал пение.
«Пусть продали мы автобус, и заложено жилье, но улыбку не отнимет никакое дурачье…»
Лопнувшие губы прострелило болью, и я вдруг поняла, что пою я. Мир стал белым и бездонным, голову окутало ватой. Прибежали врачи вколоть мне успокоительное. Я решила, что не хочу, и начала драться, обмочила всю постель, поэтому в палату вызвали здоровяка-санитара, который сильно сдавил мне плечи и держал, пока медсестра пыталась попасть иглой в вену на локте.
Очнулась я несколько часов спустя, уже поздно вечером. Пижаму мне дали новую. Следователь исчез.
В конце смены в палату вошел тот же санитар. Он наклонился и воткнул что-то в розетку на стене.
– Ночник. Чтобы было не так темно.
Санитар щелкнул выключателем, и ночник зажегся. Сделанный в форме радуги из пожелтевшего от старости пластика, в темноте он светил ярче любых звезд. Не давал мне ночами спать – хотя я все равно не спала и глядела на размазанные цветные круги на стене, которые освещали детские палаты уже, наверное, лет двадцать.
В ночь накануне суда я приоткрыла окно и выглянула на улицу. Звезды все равно терялись в свете. Я встала на колени и поползла к розетке. Осторожно взялась за радугу зубами, вдыхая горячий запах пластика. Щеки изнутри окрасило ярко-розовым. Я закрыла глаза от света и потянула, выдергивая ночник из розетки.
Радуга во рту была горячей и на вкус напоминала мою детскую игрушку – пластиковую рыбку размером с ладонь, которую отец подарил мне на день рождения в четыре года. Он сказал, что это пескарик, хотя фигурка была крупнее живой рыбки. И гораздо красивее. С цветными глазами.
Я поднесла ночник к окну и разжала челюсти, глядя в зеленых огнях светофора, как тот летит вниз. Он чуть слышно стукнулся об асфальт. Слишком тихо – словно его никогда и не было.
Теперь, без света, я отлично все видела. Внизу находилась автостоянка, окаймленная кленами, и дорога, ведущая сперва к реке, а потом к каменным домам. Дальше – горы, а над ними – звезды. Целые галактики висели над соснами, среди которых я провела детство. Я двенадцать лет прожила рядом с этими деревьями, казавшимися отсюда лишь мутно-зеленой полосой на горизонте. И поняла вдруг, что мне на них плевать. Они стали для меня не более чем простым беззвездным клочком неба.
Доктор Уилсон уже вторую неделю не появляется в камере на третьем уровне лучшего исправительного учреждения для несовершеннолетних города Миссула – здания из желтого кирпича, насквозь пропахшего мочой. Я начинаю понимать, что мне и впрямь нравились его визиты. Слишком разительно он отличается от всех, кто меня окружает. Не только потому, что носит нормальную одежду и не воняет хлоркой, но и потому, что всегда предельно спокоен, а я в тюрьме насмотрелась истерик. Видимо, доктор Уилсон решил, будто со своими проблемами мне лучше разбираться самой. Я уже не сомневаюсь, что он больше не вернется.
Каждый день меня ждет одно и то же. Одни и те же коридоры, блюда в столовой… Одни и те же мысли. Я думаю о людях, которых видела из окошка в больнице. Те брели сквозь снежные сугробы высотой по пояс, по самый нос закутавшись в шарфы, но при этом бесстрашно сверкали глазами. Они совершенно ничего не боялись. Я удивлялась еще, как так можно. Разве не должны они с опаской глядеть сквозь свои стеклянные окна на горы, подползающие к самым домам; разве не должны в ужасе запирать замки и двери?
И как мне стать такой же отважной?
За тюрьмой раскинулся город, о котором я давно мечтала. Я чувствую его даже сквозь бетонные стены. Только теперь он почему-то совершенно меня не манит. «Где-то там, – напоминаю я себе, – старик выбирает буханку хлеба». И женщина в коралловой блузке едет на работу. Эта женщина мне нравится, я мечтаю стать такой же, как она: окончить колледж и днями напролет стучать по серой клавиатуре за компьютером в офисе вроде того, где работала мать. Правда, компьютеры теперь выглядят иначе, не так, как в моих мечтах, а гул городского автобуса вызывает у меня волну ледяных мурашек. Мир совсем не такой, каким я его себе представляла.
Энджел в конце дня возвращается в камеру с охапкой исписанных листов бумаги, бесцеремонно запихивает их в папку, швыряет ее на пол, берет книгу и забирается на свою койку. Однако, уже поставив ногу на матрас, вдруг замирает и глядит на меня сверху вниз.
– Ты чего такая кислая? – спрашивает она.
– Доктор Уилсон не приходит. Вторую неделю.
– Вот и славно. Может, больше не придет.
В груди вдруг болезненно колет.
– Он обещал, – говорю я. – У меня в августе, когда исполнится восемнадцать, будет комиссия по условно-досрочному освобождению. И мне позарез нужны его рекомендации.
– Ты же не всерьез рассчитываешь, что тебя освободят? – удивляется Энджел.
Я поднимаю голову.
– А что?
– Просто я реалистка, – говорит она, и я пытаюсь взглянуть на ситуацию ее глазами.
