– Я тут подумала… Подумала о том, что надо вернуться в Общину.
Джуд вскинул голову.
– Зачем?
– Надо вызволить оттуда сестру. Она не дает мне покоя. Пророк сказал, что, если я убегу, он на ней женится. Не просто пригрозил. А заявил при всех.
– Минноу, тебя же убьют, если вернешься. Сама знаешь.
– Она совсем еще ребенок. Только представь, ее силком выдают замуж – а ты сидишь сложа руки и ничего не делаешь.
– Откуда тебе знать, может, свадьбу уже сыграли…
– Может, и сыграли. Но обычно приготовления длятся месяц, а то и два.
– Если попадешься, живой тебя не выпустят.
– Не попадусь. Я сто раз уже сбегала и не попалась.
– Однажды все-таки попалась. И тебе отрубили руки.
– Ну, значит, второй раз их уже не отрубят.
Джуд медленно покачал головой и зажмурился.
– Минноу, я тебя не понимаю…
Да, верно… Я вдруг осознала, как плохо на самом деле Джуд меня понимает. Не понимает, почему я не могу отдать Пророку сестру. Не понимает моего стремления вырваться из этой глуши. Не понимает, почему чужие песни не заменят мне умения играть на гитаре.
– Ладно. В этот раз ты будешь не одна, – сказал Джуд. – Я тебя вытащу, если что.
– Нет, – ответила я. – Оставайся здесь, встретимся после.
– Я тебя одну не пущу. Серьезно. А если наткнемся на того вашего старика, я его убью. Я иду с тобой, и точка, – не унимался Джуд.
В конце концов я сдалась. Может, если он увидит, как это выглядит со стороны, когда люди живут наедине с дикой природой, как воняют в своих тесных клетушках и прячут под замок все, что боятся упустить, – тогда, может, поймет, почему мне так не хочется остаток жизни провести в лесу. Не важно, с ним или без него.
Всю неделю меня мучают то мысли про разбитое лицо Джуда в грушевом саду, то слова доктора Уилсона, сказанные им на прощание. «Ты и не собиралась ничего мне рассказывать». Они сменяют друг друга, как кадры в любимых старых фильмах наших надзирательниц. Я выхожу из камеры только на уроки чтения, а остальное время не встаю с кровати, лежу спиной к стене с жизнеутверждающими цитатами и лишь изредка сползаю с койки, чтобы облегчить мочевой пузырь. Энджел сидит наверху и напевает под нос, ни о чем меня не спрашивая. Когда ерзает, каркас обеих коек шумно скрипит.
– Срочная доставка!
В коридоре стоит Бенни, держит в руке белый конверт.
– Это мне? – Я медленно отрываю голову от матраса.
– Тут так написано. – Она показывает штамп, где синими чернилами выведено мое имя.
– Можете открыть?
– Уже.
Бенни переворачивает конверт, и видно, что его распечатали. Я зажимаю письмо между культями и иду обратно к койке. Зубами вытаскиваю листок и расправляю его на коленях.
Я снова и снова пробегаю письмо глазами, гадая, не разучилась ли читать. Напечатанные черными чернилами буквы упрямо не складываются в слова.
Энджел наверху вдруг замолкает.
– Как такое может быть? – спрашиваю я вслух.
Энджел слезает с койки и глядит на мое письмо.
– Я ведь не подавала заявку… – говорю я. – И не заполняла никаких анкет.
Она пожимает плечами, отчего-то пряча глаза. Тут я вспоминаю про эссе, написанное ее рукой, которое лежало на полу. «Поэтому я заслуживаю быть счастливой. Не потому что мне нужна ваша помощь, а потому что так оно и будет – с вами или без вас».
У меня отвисает челюсть.
– Это ты! – выдыхаю я.
– Не понимаю, о чем ты говоришь…
– Ты подала заявку. От моего имени!
Энджел скрещивает на груди руки и сдвигает брови.
– Зачем? – спрашиваю я.
– Зачем? – Подруга пожимает плечами. – А почему бы и нет? Потому что мне было скучно, а ты сама не собиралась. Потому что здесь нет ничего хорошего, кроме надежды поскорей отсюда выбраться.
Она тяжело садится на пол, приваливается спиной к бетонной стене и прижимает ко лбу руку.
– Почему ты никогда не говоришь, сколько тебе сидеть? – спрашиваю я.
– А зачем нагонять зря тоску?
– Обещаю не расстраиваться.
– Только ныть опять начнешь.
– Не буду, – говорю я. – Постараюсь.
Энджел вздыхает.
