– После того как я убила дядю, меня заперли в полицейском участке. Приходил пастор из дядиной церкви. Ну, ты знаешь, из тех, кто лезет со своими проповедями, нужны они тебе или нет. Начал читать лекцию, что я должна покаяться, что я совершила страшный грех и что меня способен простить один лишь Христос… Рассказывал во всех красках, как в аду воняет серой, как будет гореть моя кожа, что чувствуешь, когда Бог навеки тебя отринет… Я в ответ сказала только одно: «Вы опоздали лет на десять».
Энджел фыркает.
– У пастора был такой вид, будто он не понимает, что к чему, поэтому я стала рассказывать, что со мной вытворял дядя. Тоже во всех подробностях. Анатомических. Думала, его стошнит: лицо побагровело, со лба закапал пот. Он встал, хотел уйти, но я не пустила: сказала, что имею право на исповедь. Сказала, что хочу исповедаться, и ему пришлось вернуться. Я рассказала, как пряталась в спальне, а когда дядя открыл дверь, приставила дуло к его кадыку и нажала на спусковой крючок. Как из горла у него брызнула кровь, залив меня с головы до ног. И как приятно это было, потому что я знала: больше он до меня не дотронется. Пастора буквально трясло от отвращения. Только не к моему дяде, нет. А ко мне.
Энджел затихает и долго молчит. Щурится, будто о чем-то думая.
– Хочешь знать, сколько мне дали? Сорок лет, – говорит она. – Сорок. А ублюдкам вроде моего дяди все всегда сходит с рук. Долбаная система!
Брови у нее сжимаются, и по носу течет слеза. Никогда не видела, чтобы Энджел плакала.
– На хрен все! – орет она.
Крик эхом отражается от стен. И я, сама не зная почему, воплю вместе с ней:
– На хрен!
Энджел удивленно поднимает голову.
– На хрен! – повторяет, глядя уже на меня.
– На хрен! – подхватываю я.
Она откидывает голову, закрывает глаза и кричит во весь голос:
– НА-А ХРЕ-ЕН!
– СТО РАЗ НА ХРЕН! – воплю я вместе с ней.
– Какого черта вы тут творите? – доносится из коридора голос Бенни. Она подходит к решетке, недовольно складывая на груди руки.
– Ничего, – хором отвечаем мы с Энджел.
– Слышу я ваше «ничего»… Может, в карцер вас обеих отправить на недельку?
– Мы просто делаем упражнения, – говорю я.
– Да, как велят психологи, – соглашается Энджел. – Нельзя нас за это наказывать. Мы имеем право.
– И будем жаловаться, – киваю я.
– Ладно, тогда ограничимся пока предупреждением, – хмыкает Бенни. – Но если услышу из вашей камеры еще хоть одно ругательство, лично, своими руками отдраю вам рты самым едким мылом, ясно?
– Да, мэм! – нараспев отвечаем мы.
Бенни возвращается на пост. Я улыбаюсь Энджел и шепчу украдкой:
– На хрен.
– На хрен, – бормочет та в ответ и тоже улыбается.
Правда, улыбка выходит грустной: за ней прячется осознание, что не все в этой жизни можно исправить. И порой остается лишь выкрикивать ругательства на пару с лучшей подругой.
Глава 52
Утром к нам в камеру залетает мотылек – крохотный серый комочек, нервно бьющий крыльями. Он замечает на потолке плоскую люминесцентную лампу и начинает биться о пластик.
Я встаю, залезаю на койку Энджел и принимаюсь махать руками, чтобы отогнать его.
– Ты что делаешь? – спрашивает Энджел.
– Помоги, – говорю я, не сводя взгляда с уродливой серой бабочки. – Поймай. Выпусти.
– Зачем?
– Сейчас о лампу убьется…
– Да, с ними всегда так происходит. Они думают, это солнце.
Энджел выразительно глядит на меня, явно понимая, что с мотыльками дело нечисто – какой-то пунктик из моего прошлого. Она убирает книгу и встает, складывая ладони чашечкой. Один ловкий взмах – и мотылек у нее в руках.
Подруга откидывается на изголовье и немного раздвигает пальцы, чтобы показать мне трепещущие крылья, покрытые чешуей и опутанные прожилками из вен. Потом осторожно сползает с койки, подходит к решетке и вскидывает руки, выпуская мотылька к самому потолку.
– Все, – говорит она. – Улетел. На волю.
Я качаю головой.
– Он все равно убьется, только в другом месте.
– Ты не можешь ему помешать, – возражает Энджел. – Это не твое дело.
Она словно понимает, что у меня на уме, какие воспоминания хлынули вдруг в голову. Я хранила их в себе месяцами, отодвинув в самый дальний уголок сознания. Воспоминания о той ночи, когда мы с Джудом вернулись в Общину. О той ночи, когда все рухнуло – окончательно и бесповоротно.
Ночь выдалась студеной; казалось, застыл весь мир, включая даже воздух. Я посмотрела в сторону, где в пелене белого дыхания стоял Джуд. Деревья вокруг стонали человечьими голосами, замерев в том положении, в каком их застала зима. Я вдруг представила, каково это: мирно дремать ноябрьской ночью и в один миг ощутить, как тело сковывает сталью. Со мной тоже так было: я всю жизнь прожила, словно замороженная. А теперь наконец сумела поднять голову и взглянуть на зимнее небо, вольная идти, куда захочется.
Общину мы нашли по крошечным пятнышкам желтого света, который пробивался сквозь лес, – по окнам домов, где, как я знала, сейчас никого нет. Густо пахло фиолетовым дымом. Значит, все в Зале Пророчеств. Пророк тоже там, пьяный от дыма, с распухшим лицом и блестящими злыми глазами.