– А разве она всегда была откровенна с нами?
– О чем спорите? – подходя к нам, перебивает нас Билли. Она усадила маму за столик для пикника, расположенный на стоянке среди деревьев. – Мне стоит вмешаться?
– Ни о чем, – отворачиваясь от нее, врет Джеффри. – Мы уже можем идти? Мне еще нужно сделать домашнее задание на завтра.
– Да, можем. Думаю, она выдержит остаток пути, – глядя на меня, говорит Билли.
Я же внимательно разглядываю шнурки на своих ботинках. Интересно, высказывал ли Джеффри это маме? Не казались ли ей эти дурные мысли и сомнения дротиками, которые вонзались в ее тело? Я с трудом сглатываю.
– Все хорошо? – интересуется Билли.
– Да. Не переживай. Просто хочу поскорее попасть домой.
– Отлично, тогда в путь, – объявляет она, но как только Джеффри отходит от нас, тут же берет меня за руку. – Не вешай нос, ладно?
– Ладно.
– Грядет шторм, малышка, – говорит Билли, и на ее лице появляется улыбка, которую я уже видела в своем сне, когда она смотрела на могилу мамы. – Я чувствую это. Нас ждут тяжелые времена. Но мы справимся.
– Хорошо.
– Ты же мне веришь?
– Да, – кивнув, отвечаю я.
Вот только я знаю, что не все переживут шторм, да и сама уже не понимаю, во что верю.
И с этого момента все события ускорились. Мама бросила работу. Теперь она проводит много времени, завернувшись в одеяло перед телевизором или часами болтая на заднем дворе с Билли. А еще она подолгу дремлет и больше не готовит. Это может показаться не таким уж важным делом, но мама очень любит готовить. Никакое из домашних дел не приносит ей большей радости, чем поставить на стол что-нибудь вкусное. Даже если это что-то простое, как ее фирменный кофейный пирог или макароны с пятью сырами. Но сейчас это требует он нее много сил, поэтому мы попадаем в замкнутый круг из хлопьев на завтрак, сэндвичей на ланч и замороженных полуфабрикатов на ужин. Мы с Джеффри не жалуемся. И ничего не говорим, но думаю, это становится для нас символом.
Началом конца.
А однажды она ни с того ни с сего говорит нам с Билли:
– Думаю, нам пора поговорить о том, что мы скажем людям.
– Хорошо, – медленно соглашаюсь я. – О чем?
– Обо мне. Думаю, лучше всего сказать, что у меня рак.
Я потрясенно втягиваю воздух. До этого момента я и не задумывалась о том, что мы скажем окружающим и как объясним мамину так называемую «болезнь». Но рак определенно объяснил бы все. Да и, кажется, люди стали замечать, что с ней что-то происходит. Что она теперь сидит на всех боях Джеффри. Что превратилась в тихую и бледную версию самой себя, а в ее волосах появилась серая прядь, которую она пытается скрывать под бесконечными шляпами. Что ее стройное тело стало болезненно худым.
Эти перемены кажутся мне внезапными, но потом я понимаю, что просто не обращала на них внимания раньше. Я была так поглощена своей собственной жизнью, своим сном, мыслями о том, что Такер может умереть. Она все это время становилась слабее и слабее, а я просто не замечала этого.
Вот такая я прекрасная дочь.
– И какой именно рак? – задумчиво спрашивает Билли, будто это вовсе не болезненная тема.
– Какой-нибудь смертельный, конечно, – отвечает мама.
– А мы можем не говорить об этом? – не выдерживаю я. – У тебя нет рака. И почему мы вообще должны кому-то что-то говорить? Я не хочу снова лгать всем вокруг.
Билли и мама обмениваются веселыми взглядами, причину которых я не понимаю.
– Она честная, – замечает Билли.
– Даже чересчур, – отвечает мама. – Это досталось ей от отца.
Билли фыркает.
– Да ладно тебе, Мэгс. В этом возрасте она просто копия тебя.
Мама закатывает глаза. А затем вновь поворачивается ко мне.
– Логичное объяснение лишь поможет вам. Получив его, люди уже не будут задавать слишком много вопросов. Да и нам меньше всего бы хотелось, чтобы моя смерть выглядела загадочной.
Мне все еще не по себе от того, что она так спокойной говорит «моя смерть», будто мы обсуждаем
– Ладно, – уступаю я. – Говори все, что хочешь. Но я не собираюсь в этом участвовать. Не собираюсь называть это раком, лгать об этом и все такое. Это твоя фишка.
Билли открывает рот, чтобы сказать что-то остроумное или, может быть, отругать меня за мою бесчувственность, но мама поднимает руку.
– Ты вообще можешь ничего не говорить, – добавляет она. – Я позабочусь об этом.
И затем она сообщает всем, что у нее рак. Но мама ошиблась, когда говорила, что мне не придется в этом участвовать. Наверное, не проснись у меня эмпатия, это бы сработало, но теперь невозможно скрыться от чувств окружающих меня людей. Новость о том, что у моей мамы неизлечимая форма рака, произвела в Старшей школе Джексон-Хоул настоящий фурор. На то, чтобы об этом узнали все, понадобилось лишь несколько часов. Поначалу все просто отворачиваются, а некоторые из более дружелюбных девчонок бросают на меня сочувственные взгляды. Потом начинают раздаваться шепотки. И, кажется, я знаю, о чем они говорят. Все начинается со слов: «Вы слышали о маме Клары Гарднер?» А заканчивается чем-то вроде: «Это так грустно».
