Рука сгибалась и подпрыгивала, сгибалась и подпрыгивала, глухо пошлепывая по освещенным слабым светом половицам. Она извивалась, подныривала и с неимоверной скоростью добралась до Новака, нащупала прорезь в пустом плече его пиджака.
Новак покосился, чуть заметно подмигнул Майе, приподнял свою искусственную руку и осторожно взмахнул ей.
Потом левым локтем он оперся о спальник, встал и прошелся по комнате. Правая рука вытянулась, ее гладкая кожа покрылась пупырышками, уменьшилась до размера птичьей косточки. Другая рука потянулась за графином. Он дернул ею, и рука вновь приобрела нормальный размер, внутри нее послышался легкий хруст.
Он подал Майе графин. Она стала рассматривать его при свете свечи.
– Я уже как будто видела его, – проговорила она. – И даже жила внутри него. Это была Вселенная.
Новак недоуменно пожал плечами. Теперь, с рукой, прикрепленной к плечу, он мог легко пожимать плечами.
– Поэты заявляют то же самое о любой земной песчинке.
Она взглянула:
– Этот графин сделан из песка, не так ли? И линзы камеры сделаны из песка. А значит, любое явление подобно песчинке.
Новак неторопливо улыбнулся.
– Хорошая новость, – произнес он. – Вы мне нравитесь.
– Какое чудо – сохранить стеклянный лабиринт, – заметила она, повертев в руках графин. – Он казался более реальным, когда был виртуальным. – Майа вернула ему графин.
Новак привычно посмотрел на него, погладив левой рукой, правая вроде как покрылась резиновой перчаткой.
– Что же, он очень старый. Маленький фрагмент прошлой культуры. Шедевры культуры! – И он процитировал на честине: – «Созданный из мраморных изваяний, из лесных сучьев и трав, истоптанных ногами. Ты, безмолвное творение! Наши умы теряют от тебя покой и равновесие, словно от вечности. Ты ледяной стих! Когда это поколение сойдет в могилу, на твою долю останутся трудности множества других людей. Друг человечества! Ты скажешь нам: “Красота – это правда, а правда – это красота”. Мы не знаем иного, и нам не нужно знать больше».
– Это стихи?
– Старое английское стихотворение.
– Тогда почему же вы не процитировали его по-английски?
– На английском больше нет поэзии. Когда он распространился по миру, то вся поэзия исчезла.
Майа задумалась. Это высказывание было лестным и, казалось, многое объясняло.
– В таком случае выходит, что стихотворения еще могут звучать на честине?
– Честина – устаревший язык, – ответил Новак. Он поднялся – рука вытянулась, как пластилиновая, – и поставил графин на место.
– Когда мы должны выехать в Рим? – спросила Майа.
– Утром. Рано.
– Тогда можно мне подождать вас здесь?
– Если вы обещаете погасить свечи, – отозвался Новак, не без труда поднимаясь по лестнице. Через десять минут его рука слетела вниз и молча исчезла в неизвестном направлении.
Они отправились в Рим рано утром. Пани Новакова собрала для мужа огромную сумку с ремнями через плечо. Новак не взял с собой протеза.
Майа вскинула на спину рюкзак. И вежливо предложила понести сумку Новака. Он с готовностью отдал ее. Сумка весила, наверное, полтонны. Новак недовольно вздохнул, открыл дверь и, сосредоточившись, сделал три коротких шага по старой мостовой к новенькому сверкающему лимузину.
Майа положила его сумку и свой рюкзак в багажник и забралась в лимузин, бесшумно и быстро тронувшийся в путь.
– Почему ваша жена не поехала с вами в Рим?
– О, эти деловые поездки, они очень утомляют, на них соглашаешься только по обязанности. Она от них устает.
– Вы давно женаты на Милене?
– Мы поженились в 1994 году, – пробурчал Новак. – Сейчас это лишь так называемый брак. Мы живем, как брат и сестра. – Он потрогал свой подбородок. – Нет, я неточно выразился. Мы пережили сексуальные страсти. Теперь существуем как драгоценные ископаемые друг для друга.
– Редко случается, чтобы люди были женаты почти сто лет. Вы должны этим гордиться.
– Возможно. Если вы прощаете друг другу вульгарность плотской страсти, – что же, тогда мы с Миленой – коллекционеры и терпеть не можем выбрасывать старые вещи. – Новак дотронулся единственной рукой до воротника и вынул свой нетлинк. Набрал номер в Сети.
–Хэлло, – зарычал он. – Голосовая почта? – Новак сердито перешел на честину. – Вы по-прежнему меня избегаете? Ладно, слушайте, жук вы этакий! Это немыслимо, невозможно, чтобы старик инвалид, без правой руки, забытый миром, не имеющий мало-мальски приличной студии и профессиональной помощи, мог платить годовой налог в тридцать тысяч марок! Это противоречит здравому смыслу! Особенно в 2095 году, когда у меня было плохо с заказами! И что за дурацкая болтовня об увеличении налоговой ставки с 92-го года! Вы еще требуете деньги задним числом? И грозитесь штрафами? После того как выпили из нас всю кровь? Заслуженный художник Чешской Республики! Пятикратный лауреат Пражской городской премии! Вот кто я! А вы давите меня своими безумными требованиями! Настоящий скандал! Будьте уверены: последнее слово за мной, вы, наглый мошенник! – Он кончил говорить и убрал аппарат.
