Ну, хватит, – спохватился старший брат. – Что-то мы с тобою раскатяшились, как ненормальные. Контузило, что ли? Ты как?
Ничего, – отозвался младший брат, становясь серьезным. – Только башка немного… Будто с похмелья.
Возле реки поймали лошаденку с перебитым сухожилием. Хромала, плакала – слеза текла по шерстяной щеке, Шестипалою рукой Захря вытер лошадиную морду. О рубахи отодрал кусок – перевязал кровоточащую бабку; осторожно заломил ее, проверяя подкову, – слетела на счастье.
Он так и сказал, поднимая грязную подкову под берегом:
– На счастье нам! Теперь не надо ничего придумывать. Расскажем царю все, как было. Поди пожалеет? Неужели на ем нет креста?
Младший брат не слушал. Пялился на небо. Странно как-то пялился. Будто вывихнул глаза в левую сторону.
Гляди, гляди, – заметил он. – Мужик идёт по облакам!
Что ты буровишь? Голову, однако, повредил?
Ты посмотри…
Шестипалая рука подрубила встречный свет. Захря даже перестал дышать.
Не вижу ни черта.
Гляди правее месяца! Неужто…
Брось дурить!
Сурьезно.
Айда, умоисся в реке. Охолонешь, пройдет голова. Что? Шибко зацепило? Кровь текёт из уха.
Это глина… А мужик-то всё одно идёт по облакам. Идё-ё-ёт! – пропел «контуженый». – Неужели не видишь?
Старший брат вздохнул и согласился, не глядя в небеса, ругаясь дурохамским чёрным словом.
Вижу, вижу, правее месяца…
А кто это, Захря? Как думаешь?
А кто по небу ходит? Господь Бог, конечно.
Звездочёт Звездомирович сделал несколько быстрых движений руками, «подзывая» к себе облака и туманы.
Ветер зашумел внизу. Перистое облако взялось откудато, закрыло Соколинского, затуманило синий зенит.
«Увидели! – подумал он. – Это надо же!» Постоял на облаке, посчитал окрестные созвездья над головою и дальше направился, потеряв из виду братьев-захребетников.
Взрослые люди, отягощенные земными скучными заботами, редко видят в небе Звездочёта. В основном – после выпитой литры водочки или вина, после каких-то бурных потрясений, когда с человеком происходит нечто необъяснимое («третий глаз» рождается во лбу, так мудрецы говорят).
Чаще всего Звездочёт попадался и попадается в поле зрения здешних ребятишек. Детский глаз – волшебник, помимо хрусталика в детском глазу имеется ещё и алмазик; любую прозу жизни детский глаз преломляет в большую поэзию; с годами, увы, алмазик этот меркнет, разрушается потоками солёных слез, пылью и грязью далёких дорог; только очень и очень немногие способны сохранить волшебные глаза.
Эти счастливчики, отмеченные Богом, – подрастающая замена старику Звездочёту.
Есть у него на примете одно местечко, Соколинский частенько туда заглядывает.
Вот оно – Большое Самоцветное Село – маячит среди гор, среди зеленых долов. Река блестит излуками. Кривые переулочки возле реки оторочены полынями, чертополохом. Тесовые крыши. На трубах кудрявые дымники с петухами.
Обыкновенное как будто село. Но живут здесь люди необыкновенные – мастера самоцветного дела: камнерезы, ювелиры, серебрянщики. Не говоря уже о том, что именно отсюда, из Большого Самоцветного Села, на царский двор поставляют знаменитых будимиров – петухов, отличающихся изумительным самоцветным пером и самоцветным – самобытным – голосом.
Богдан Богатырь поселился на крутоярище. Сам богатырь и место выбрал богатырское – крепкий утёс над рекою.
Звездочёт спускается к земле – на три ступеньки.
Знакомое раскрытое окно увидел.
И сразу полетел из окна восторженный голосок:
Мамка! Смотри! Скорее! Из глубины дальней горницы глухо ответили:
Ну кого тебе снова? Дай поспать.
Вон дяденька идёт по небесам!
Ну и пускай себе идёт своей дорогой.
А кто это, маменька? Бог?
Может, Бог, а может, сата… – женщина хотела помянуть нечистого – поперхнулась вдруг, закашляла. Подай воды, Коляня. Вот спасибо.
А вчера он мне звёздочку дал поиграть.
– Кто?
А вон тот, который идёт по небушку.
О Господи, опять он за своё!.. – Женщина зевнула, туповато глядя в раскрытое окно. Посидела на кровати, поглядела на босые ноги с натруженными венами, пощелкала пальцами. Снова зевнула. – Коляня, окошко закрой, а то по полу тянет.
Я смотрю в окошко, мам. Давай-ка я лучше пимы принесу, чтоб не мерзла.
Ну, вот ещё! – мать усмехнулась, поднимаясь. – Буду я в пимах шарашиться, как баба старая. Чай, не зима на дворе. Ну, дак что тебе дядька-то дал поиграть?
Какой? А-а, который по небу идёт? Я на завалинке заплакал вчерась, когда ты ушла коровенку доить, а он возьми да кинь звезду… Прямо в полынь под окошком.
Ну? Так прямо и звезду?
Ну, может, звёздочку… не знаю. В полыни в этой, мамка, тама-ка сразу такие цветы зацвели – я ни в лугах не видывал цветочков эдаких, ни в стогу. И полыночек стал серебристый. Я поначалу думал, иньями обсыпало его. Потом сорвал, гляжу, а это сахар.
Кто это?
– Сахар. Истинный сахар. Чего ты смеёсся?
Богатыриха – ядреная, рослая.
– Саха-ха-ха! – откинув голову, хохотала она, пытаясь выговорить слово «сахар». – Саха-ха-ха… Ну, ты развеселил меня с утра пораньше! – угрюмоватое усталое лицо у женщины помолодело. Морщины разгладились. Смех отозвался огоньками в глубине зрачков. Маковый цвет на щеках проступил, как в семнадцать годочков.
