Парнишка волчонком смотрел на неё. Мать болтуном его считает. Ладно.
– Ты куда, чертёнок! Стой! Босиком-то!
Коляня выскочил во двор – прямо в раскрытое окошко сиганул. Попал одной ступнею на колючки. Скривился на мгновенье, сделал губы трубочкой и выдохнул жаркую боль из груди… И заставил себя улыбнуться:
– Не веришь? Вот, гляди. Полынь?
Богатыриха перестала смеяться, чтобы не дразнить Коляню. Только живот предательски подпрыгивал у нее: там зарождался новый приступ смеха.
Ну, полынь, полынь, – сказала примирительно.
Правильно. А рядом – что? На, на, попробуй.
Коляня, да подь ты весь… Корова я тебе – траву жевать?!
Теперь Коляня прыснул; приободрился.
– Не боись, не отрависся. Я с нею чай хлебал вчерась, вот с этой травкой.
Женщина понюхала, недоверчиво приглядываясь. На язык попробовала серебристый нежный стебелёк.
– Сластит, – прошептала. – Это что же такое?
– Сахар, я же говорю!
Изумленная Богатыриха молчала.
Двигаясь дальше по небесной тропинке, Звездочёт улыбнулся, довольный своими проделками.
Сладкой звёздной пылью посыпанная полынь блестела под окошком деревенского дома – издалека было видно соколиному зоркому глазу.
Звездочёт не просто так заигрывал с Коляней; крепко надеялся, верил в него; с годами парнишка поднимется до самого неба – придёт на смену старику… И вообще он полюбил это богатырское шумное семейство.
Детей здесь было трое. Северя – старший. Василина – красавица. Ну и, стало быть, Коляня, частенько и подолгу засматривающийся в небеса.
Царица Августина вышла из кареты. Зябко. Росный дым по-над травою стелется. Капельки росы в траве шуршат, обрываясь…
На плечах царицы теплая шаль козьего пуха – до живота свисает. Августина мечтательно смотрит по сторонам, машинально поглаживает чуть округлившийся живот. Поглаживает и улыбается беспричинной улыбкой. Старая нянька сзади подошла, спросила тихо, рукою обводя окрест:
Ну как?
Хорошо, – Августина согласно кивнула.
Во-о! А я что говорю. Бабка Христя не научит худому. Смотри, смотри, касатушка. Напитывай себя. И ребятеночек будет смотреть – твоими-то глазоньками.
Да там ещё, Господи… – царица погладила чуть заметный живот. – Какие там глазоньки? Только-только ещё…
А вот и надо, когда только-только, – настаивала нянька. – А уж потом-то, касатушка, поздно. Гляди, вдыхай родимый святогрустный воздух. И ребятёночек вдохнёт наш крепкий дух!
Древняя бабка была. Очень мудрая. Нету нынче таких.
Она заставляла царицу побольше и подольше глядеть на прекрасное, чтобы выносить под сердцем человека с прекрасным лицом и прекрасной душою.
Человек состоит из того, что его окружает. Душа его, дух его зарождаются из неповторимого, незримого воздуха Родины. Это небо, эти берега, эти перелески и дубравы… Именно здесь и именно сейчас происходит великое таинство зарождения духа. Поверить в это сложно, почти невозможно, однако – факт. Поэзия начинается в простой житейской прозе. Сверкание сизых раноутренних рос – будет позднее сверканием человеческих слёз. Шепот листьев и шорохи трав – будут его сокровенными голосами. Сверкание звезды на небосклоне станет его путеводным огнём, который светит, манит даже днём… Гармония запахов, звуков, краски, полутона, светотени и что-то ещё – многообразное, неуловимое, не имеющее названия и объяснения – весь Божий мир воздействовал на крохотную жизнь, только-только затеплившуюся под сердцем Грустины.
Старая нянька замечает невольную улыбку на её губах и тоже улыбается, приговаривая:
Так, так, смотри, касатушка. Смотри и слушай.
Это кто ж там?
Аль не узнала?
Соловушка?
Соловушка, победная головушка. Што вытворяет, скаженный!
Соловей в соседней роще пел, старался, как будто специально для царицы: сегодня звуки его песен были особенно обворожительны; замысловатые узоры его песен – виртуозные коленца, петли и пассажи – напоминали умопомрачительный узор искусной вышивальщицы мелким бисером…
Это придворный птицелов, наверное, проявил великое усердие, где-то раздобыл такого соловья, – сказала царица, поправляя теплую шаль на плечах. – Раньше я такого соловья не слыхивала.
Скоро ты скажешь, касатушка, и другое… – Старая нянька с неожиданной ловкостью наклонилась, будто исполнила глубокий поклон перед царицей. Под рукою пискнул стебелек цветка. – Понюхай, понюхай, касатушка. Скоро ты будешь говорить, что таких цветов ещё не нюхивала.
Да он и в самом деле пахнет… как-то чудно и незнакомо, – призналась царица, чуть покраснев от смущения.
– Хорошо, касатушка. Это хорошо.
Спустились к реке. Тёплый пар от воды ненадолго скрыл фигуру царицы. На траву полетели одежды… И вдруг из тумана, из тёплого пара появилось обнаженное тело – белое, статное, как будто сошедшее с картины.
– Ай, хороша, касатушка! – вздохнула старая нянька. – Ну, прямо на меня похожа!
Царица посмотрела на неё с недоумением. Бабка Христя махнула рукой, засмеялась.
– Теперь-то я квашня квашней. Я говорю, по молодости я была такая же, касатушка, ей-богу.
Царица тоже засмеялась, приседая и ладошкой пробуя парную воду.
Нянька спохватилась:
