Теодор пожал плечами, стараясь не смотреть на нее. Она принадлежала к типу женщин с высокой от природы грудью, которые не нуждаются в глубоком декольте, чтобы показать миру два рельефно обрисованных полушария Tas Helenas ta mala… Грудь у Елены, наверно, была белая. А у госпожи Кош она того теплого и сочного оттенка, какой бывает у переплетов из невыделанной кожи. Косой свет настольной лампы золотил ее и, углубляя тень посредине, так выделял каждую грудь, что казалось, это два сочных плода, готовых лопнуть.
Весь пылая, Теодор, однако, сумел совладать со своими мыслями.
— Я вам очень признателен за то, что вы согласились заняться с Жаком, — говорил тем временем Кош. — Вы не возражали бы, если бы один из его товарищей присоединился к нему? Речь идет о маленьком Рукэ, сынишке барьерного сторожа из Пило. Это мой лучший ученик. Обидно будет, если он упустит такую возможность.
Его маленькие хитрые глазки впились в лицо Теодора. Должно быть, он заметил взгляд, который тот устремил на его жену. Что он подумал? Трудно сказать.
— Полиомиелит превратил маленького Рукэ в калеку, — продолжал Кош, — и, естественно, рабочего из него не получится. А хорошая классическая подготовка может спасти его от бедности. Наш мир суров к слабым, дорогой господин Гонэ, и те, кто, как вы или я, лучше вооружены для жизни, должны сделать все возможное, чтобы изменить соотношение сил. Вы со мной согласны?
Теодор был крайне удивлен, услышав, что его причисляют к лагерю сильных. Ему бы никогда и в голову не пришло, что можно добиться чего-то в этой жестокой игре иначе, чем с помощью молитвы и духовного совершенствования. Приобретение, накопление знаний казалось ему с детства чем-то вполне естественным, и он не видел для себя иного средства из слабого стать сильным, иной возможности участвовать в заговоре Лизистраты.
И вот сейчас господин Кош как раз говорил об этом.
— Я, конечно, захожу очень далеко, — продолжал он, — допуская, что нет более эффективного оружия, чем просвещение, что мы, педагоги, страшнее вояк.
Госпожа Кош, покончив с ученическими тетрадками, поставила на стол мужа поднос.
— Папка, ты ужасно надоел господину Гонэ!.. Не обращайте на него внимания, мосье. Когда мой муж садится на своего конька, он забывает обо всем на свете. А еще говорят, что женщины — болтушки! Немножко баньюля[7]?
— Благодарю вас, мадам, чуть-чуть.
Право же, трудно было отвести от нее взгляд, а еще труднее — не глядеть на нее, не слишком это подчеркивая. Госпожа Кош, должно быть, заметила смущение Теодора и опустилась в кресло, стоявшее в некотором отдалении, так что бюст ее оказался в тени. Теперь в глаза бросались ее руки, тонкие, сильные и ловкие, с пятнышком красных чернил на указательном пальце правой руки.
— Господин Гонэ, — начала она, — я уже давно хочу задать вам один вопрос. Через два года наш Жак будет в четвертом классе. Мы учим его латыни, так как это входит в школьную программу. А как быть с греческим?
— Ну, кому он нужен! — воскликнул господин Кош. — Надо изучать второй живой язык… Скажем, русский или какой-нибудь восточный…
— Никто против этого не спорит. Жак, конечно, будет изучать второй язык, по я хочу знать, не стоит ли ему поднатужиться и все-таки заняться греческим. Из всех моих знакомых, господин Гонэ, вы единственный, кто может меня на этот счет просветить. Например, вам знание греческого дало что-нибудь?
— Очень много, мадам.
Он хотел сказать «все», но вовремя сдержался. Впрочем, с некоторых пор это было действительно так. Хотя, конечно, существовала еще религия, догма…
— Больше, чем латынь?
Над этим вопросом он и сам задумывался. Латынь для Теодора была как бы интеллектуальной арматурой его веры, языком его духовной жизни. Ему казалось, что он даже и не учился никогда латыни. А греческий он познал между двенадцатью и пятнадцатью годами, и язык этот привел его к духовному кризису, который он переживал сейчас.
— Это разные вещи, — сказал он. — Латынь — это основа основ, дисциплинирующая дух… Греческий же дает ключ к определенной системе восприятия, миропонимания…
— Вы имеете в виду философию?
Ай, какое опасное слово! Теодор тотчас дал задний ход.
— Нет, нет… Конечно, существует греческая философия… точнее, греческие философы… но я имею в виду совершенство формы, а не содержание… не самую суть… В наше время, очевидно, это можно было бы назвать стилем…
Как донести свою мысль до сознания людей, с которыми у него нет общего языка? Ведь они атеисты. Как бы он ни старался, их всегда будет разделять коренное разногласие в понимании природы вещей. Какой смысл имеют его слова в этом мире, где не существует бога? Да и каков сам этот мир?
Хозяева молча смотрели на него. Он смущенно заерзал на стуле, попытался придумать, что бы сказать, покраснел и глотнул баньюля, чтобы скрыть смущение.
С каким облегчением услышал он звонок в передней! Господин Кош повернулся к двери, а жена его пошла открыть. Избавившись от их взглядов и от необходимости что-то говорить, Теодор принялся мысленно благословлять гостя и благословлял его до тех пор, пока не увидел дядюшку Тастэ.
