Уже в коридоре она услышала резкий голос Катрин, кричавшей ей вслед:
— Если у тебя всего один клиент, это еще не значит, что ты не проститутка!
Надпись на венке была изменена in extremis[13], перед самыми похоронами. Катрин не присутствовала при выносе тела. Она появилась в церкви, когда месса уже началась.
Она заняла место в последнем ряду. Через два стула от нее с самого рассвета молился Теодор. Он как раз закончил длинную беседу с Христом в нефе. Прежде всего он просил у него смирения. Успех на экзаменах за подготовительный курс (накануне стали известны результаты) казался ему искушением тем более страшным, что результаты эти не удивили его. Когда он прочел свою фамилию в списках выдержавших, когда потом сам Ренар стал его поздравлять, Теодор понял, что перед ним открывается западня. Вот тут он особенно остро ощутил отсутствие аббата Лассега — только Жан мог бы удержать его радость в нужных границах, приглушить законную гордость, не уничтожая ее.
Теодор попытался было заговорить об этом с Анри, по в ответ услышал лишь:
— Ну а дальше что вы намерены делать?
Тот же вопрос, только в иной форме, задал ему и аббат Ведрин:
— Ваш бывший учитель, дитя мое, первый радуется вашему успеху, который озаряет и наш дом, хотя вы из скромности — быть может, излишней — утаивали от нас ваши планы. Но теперь нам хотелось бы знать, с какой целью вы решили вдруг взяться за науку. Как вам, наверно, известно, пансионат святого Иосифа скоро получит университетский статут и мы сможем обеспечить наиболее достойным из наших преподавателей пусть скромное, но регулярное вознаграждение, которое позволит им вести подобающий образ жизни. Могу ли я рассчитывать, дитя мое, что ваша вера окажется на уровне ваших познаний и ваши академические лавры не заставят вас удалиться от дома, где пробудился к жизни ваш юный ум?
— Конечно, господин аббат, — машинально ответил Теодор, хотя в ту минуту и не понял, чего от него хотел Ведрин.
Просветила его на этот счет госпожа Кош.
— Ваши акции повышаются, — заметила она, поздравляя его. — Должно быть, в пансионате святого Иосифа очень боятся, как бы мой муж не перетащил вас в светскую школу. Вам известно, что, сдав экзамены за подготовительный курс, вы можете стать учителем в государственном коллеже?
Об этом, конечно, не могло быть и речи. И все же Теодор помимо воли вспомнил беседы, которые были у него с Кошем, и то, что Кош говорил о профессии учителя. Все перемешалось у него в мозгу, он лишь смутно сознавал, что Ведрин как бы находится по одну сторону некоего барьера, а Христос из нефа, святая дева над алтарем, Коши и Лизистрата — по другую. Он нахмурился и попытался сосредоточиться мыслью на службе.
Священник затянул Requiem aeternam[14]… Теодор закрыл глаза, охваченный внезапно чувством мучительного, беспросветного одиночества. Его друг аббат Лассег умолк навсегда, он уже не слабый и не сильный, просто он не принадлежит к миру людей, где ему, Теодору, предстоит в одиночку продолжать свой путь. «Et lux aeterna luceat eis»[15]… Луч солнца осветил букеты лилий на алтаре, задев по дороге знамя. Яркая, прозрачная, неземная голубизна заполнила нишу, богоматерь словно отделилась от своего пьедестала и, казалось, воспарила над алтарем, над священником, над катафалком… И Теодор почувствовал, как горе его исчезает под взглядом, который он столько раз видел во сне.
Анри в эту минуту тоже смотрел на статую. Он-то знал, какую таинственную власть имеет она над его воображением. Жан подарил ее церкви, когда поступил в семинарию. А он в свою очередь получил ее в подарок от одного Тонкинского миссионера, когда лежал в сайгонском госпитале, дожидаясь репатриации. Статуя эта двадцать лет украшала алтарь часовни в высокогорной долине Меконга. Сделал ее какой-то француз-умелец, умерший во время войны в японском концентрационном лагере.
— Она мне нравится потому, что она похожа на тебя, — сказал как-то Жан матери.
— Ты хочешь сказать, — заметила Марта, — что мне было бы приятно походить на нее?
Сходство было достаточно отчетливым, чтобы привлечь внимание, но слишком далеким, чтобы можно было сразу и без подсказки определить, кого напоминает статуя. Это была тайна Лассегов. Теперь Анри был последним ее хранителем.
И он заговорщически подмигнул гробу.
