По правде говоря, это было бы справедливо, поскольку работы, которые собирался предпринять муниципалитет для того, чтобы превратить «Ла Гранжет» в зрительный зал, должны были обойтись примерно в пять миллионов франков. Когда платят такую цену, вправе требовать гарантию. Но Анри решил не сдаваться. Под конец он согласился лишь на то, чтобы муниципалитет пользовался зрительным залом и техническим оборудованием при условии контроля со стороны Учредительного комитета. Что же до участка, то Анри оставлял за собой все права собственности на него и специально оговаривал, что не потребует ни арендной платы, ни какой-либо иной мзды.
— Послушайте, дорогой профессор, — сказал Бриу, — почему вы боитесь оказать мне доверие?
В голосе его звучала нотка раздражения. Анри искоса поглядел на него и решил, что настал момент выложить карты на стол. С нарочитой медлительностью он вытащил из кармана трубку и набил ее.
— Вы позволите?
— Прошу вас.
Три затяжки. Молчание.
— Я опасаюсь, — сказал Анри, — как бы вы не передали «Ла Гранжет» в распоряжение церковных организаций, чтобы они устроили там клуб для молодых поселян-католиков.
Застигнутый врасплох, Бриу вспыхнул и заморгал.
— Не понимаю… С чего это вы взяли…
— Я ошибаюсь? Может быть, спросим аббата Ведрина?
— Ну хорошо, дорогой профессор, предположим, что ваши опасения обоснованны и мне пришла в голову мысль использовать это здание и этот участок на благое дело, а не только для фестиваля. Что же, прикажете меня вешать за это?
Он уже успел взять себя в руки. У политического деятеля душевное равновесие восстанавливается автоматически. Анри улыбнулся.
— Никто не собирается вас вешать, господин мэр.
— Ну, вы меня успокоили… Послушайте, дорогой профессор, давайте говорить серьезно. Не станете же вы утверждать, что вы ничем не отличаетесь от нашего дорогого Тастэ! Вы держитесь антиклерикальных убеждений — прекрасно, но нельзя же осуждать благое дело только потому, что оно имеет отношение к религии. Сегодня церковь совсем не та, какой она была во времена отца Дюпанлу. Ваша матушка…
— Моя мать никогда бы не позволила аббату Ведрину и ногой ступить в «Ла Гранжет».
— Бесспорно… во всяком случае, вполне вероятно. Но тут немалую роль играет ее профессия, принадлежность к определенному поколению… А ваш брат, думаете, одобрил бы занятую вами позицию?
— Именно он и рассказал мне о ваших намерениях.
— Ах вот как!
Снова молчание. На этот раз мэру явно потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя. Автоматически душевное равновесие не восстанавливалось. Мэтр Бриу поднялся и подошел к окну.
— Господин профессор, давайте говорить откровенно.
— Уверяю вас, господин мэр, я абсолютно откровенен с вамп.
— У нас нет никаких причин выступать друг против друга. Хотите, будем союзниками?
— А у нас могут быть общие враги?
— Дорогой Лассег — вы разрешите мне вас так звать? — это ваш родной город, и вы должны играть в нем определенную роль. Я же здесь пришелец.
— Вы хотите уступить мне свое место?
— А почему бы и нет? Рано или поздно это вполне может случиться. Очередные муниципальные выборы состоятся в шестьдесят пятом году. А пока ничто не мешает вам войти в состав нашей небольшой группы.
— В какую же партию вы предлагаете мне вступить? В ЮНР или в МРП? Я, знаете ли, скорее социалист.
— Ну и что же? Посмотрите на Фоссада.
— Именно потому, что он у меня перед глазами, я и не желаю походить на него.
— А потом слово «социалист» в наше время ровно ничего не значит. Теперь все социалисты. Генерал де Голль — социалист, американцы — социалисты…
— Надо будет написать об этом моему другу Фиделю Кастро. Он, конечно, придет в восторг от такого известия. Ну, а папа? Он, очевидно, тоже социалист?
— А почему бы и нет? Заметьте, что я делаю различие между социализмом и коммунизмом.
— Конечно. Вы называете социализмом то, что не представляет для вас опасности, а коммунизмом то, что вам мешает. Все очень просто.
— А что вы понимаете под социализмом?
— Вы выдали себя этим вопросом, господин мэр. Я часто говорю своим студентам, что человек начинает придираться к терминологии, когда не желает чего-то понять.
— Это увертка.
— Да нет же, нет. Это довольно трудно выразить, но все вполне ясно. Нельзя же называть социализмом исконную жажду социальной справедливости, которая, кстати, у большинства людей говорит о вполне осознанном понимании своих интересов. Вы и представить себе не можете, какую филантропию разводит отмирающий колониализм.
— Это только делает ему честь.
— Возможно, но это не имеет никакого отношения к социализму. Вы считаете, что владелец поля должен делить хлеб с сельскохозяйственным рабочим, который своим трудом вырастил этот хлеб.
— Конечно. А вы?
— Если бы я был на месте рабочего, я бы потребовал весь кусок, и, поскольку рабочий сильнее, я не понимаю, почему он должен делить этот кусок с хозяином.
— В результате хозяин поля перестанет его обрабатывать и рабочий останется без работы.
— Вот тут-то и начинается социализм: рабочий должен трудиться столько, сколько необходимо для того, чтобы у него каждый день был хлеб. А все остальное — ерунда.
