Мысль, что кто-то хочет использовать его в своих целях, претила Анри, но он решил закрыть на это глаза. Утром в университете Ренар был с ним необычайно, настораживающе мил — так кот облизывается, готовясь выпустить когти. Он, конечно, понимал, что Лассег выставит свою кандидатуру на замещение должности, которую освободил Вашелье. Чтобы разрушить его махинации, достаточно было отправиться на Кубу. Там, за океаном, на расстоянии нескольких тысяч километров, никакие громы Ренара не смогут его настичь — они покажутся такими же безобидными, как извержение вулкана на каком-нибудь острове в Тихом океане. Нелегко противостоять такому соблазну — бежать из этих пропыленных декораций, открыть для себя другие горизонты, и пусть эти ничтожные паяцы сколько угодно размахивают руками на своей крошечной сцене, затерянной среди огромных континентов. Геополитика Вашелье очень помогала.
Но нет! Нельзя бежать от Ренара. Это было бы бессмысленно и ничего бы не дало. И потом нельзя превращаться в пешку, которую передвигают с места на место. Ведь рушится все, что тебя окружает, что тебя держит, и гораздо сильнее, чем ты думаешь. Преподавание состоит из мелочей, которыми нелегко пренебречь, из мелочей, которыми насыщена жизнь. Успехи в работе над диссертацией какого-нибудь преподавателя из интерната, нестриженого, странного, угловатого, нелепый перерыв, ставящий под угрозу труд четырех или пяти лет; возможность сделать из пытливого обитателя далекого Яунде или Абиджана кандидата наук: составление размножаемых на гектографе программ; курсы лекций для Национального союза студентов Франции; выпуск бюллетеней; совещания за круглым столом; комитеты, семинары; профсоюзная деятельность… А потом — коллеги, люди с кисло-сладкими улыбочками, стремящиеся вырваться из безвестности, будоражащие твой ум, не дающие покоя и не ведающие участия, чья дружба подобна фабрике смерти, которая пожирает все новых людей и никогда не может насытиться… Ренар был слишком большим скрягой, чтобы можно было просто так отдать ему все эти сокровища.
В тот день, немного позже, Анри был принят деканом.
— Дорогой коллега, настало время, когда вы должны сказать мне, намерены ли вы остаться с нами. В будущем месяце совет должен решить, кто займет место господина Вашелье.
— Вы полагаете, господин декан, что на факультете действительно хотят меня оставить?
— А какие у вас есть основания для опасений? Ни у одного из двух других кандидатов нет ваших ученых степеней.
— Дело не в степенях. Я боюсь оппозиции иного рода — например, политической.
Лицо декана стало жестким.
— Не понимаю, что дает вам право так говорить. К чести нашего университета, он пока стоит вне политики, чего не скажешь о других учреждениях.
— И тем не менее в кулуарах наверняка ведутся кампании.
— Безусловно. По правде сказать, одна такая кампания направлена против вас, но отнюдь не из политических соображений. Кое-кто из наших коллег считает, что вы… слишком литератор и недостаточно историк. Но это расплата за успех. Право же, вам нечего волноваться. Поэт может быть превосходным профессором. Возьмите, к примеру, Анжелье, Левайяна…
Значит, он угадал. Ренар повел кампанию против поэта. Недаром он прогуливается с экземпляром «Девственного Эроса» в кармане — и где он только его достал! Это творение молодости — сборник стихов, которые Анри написал в первый год своего пребывания на Кубе, — не могло способствовать успокоению набожных душ, а их в университете было хоть отбавляй. Просто поразительно, сколько свободомыслящих христиан жонглирует самыми опасными идеями, соприкасается с ересью и предательством, выступает против епископов, участвует в революционной борьбе — читай: антиклерикальной, — но пятится при малейшем намеке на вольнодумство. Вольнодумцев они рассматривают как пятую колонну, угрозу изнутри. Один верующий коллега сказал как-то Анри: «Через четыреста лет до церкви наконец дошло послание Лютера». Не только Лютера. Дожив до той поры, когда назрела необходимость и ей проводить реформу, церковь обзавелась собственными активистами — правыми и левыми, собственными пуританами и методистами…
Анри не так уж дорожил «Девственным Эросом». Он написал эту книгу, находясь под влиянием Этьембля и Рембо. И хотя не отказывался от своего творения, но немного жалел, что поддался соблазну и избрал легкий путь языческой эротики, чуждой его натуре. Уж если быть откровенным с самим собой, он не мог не признать, что доводы Ренара попали бы в цель, будь на месте его, Анри, другой человек.
