— Бесспорно. Все дело в обобщении. Когда перед тобой встает алжирская проблема, говори о голоде, терзающем наш мир; если тебя хотят вовлечь в дискуссию об избирательном праве или о реформе цен на мясо, пустись в рассуждения о борьбе с неграмотностью в слаборазвитых странах… вернее, не в слаборазвитых, а вступивших на путь экономического развития. Все ценности сразу встают на свое место, и, значит, ты можешь спать спокойно. Ты же понимаешь: проблема слишком обширна, решить ее ты не в состоянии, ты ничего не можешь сделать, можешь лишь иметь представление о ней. Так жить куда легче.
— Какой ты циник!
— Видишь ли, я все это говорю в твоих же интересах. В следующий раз, когда один из твоих зубров явится досаждать тебе проблемой светского обучения, ты расскажи ему о том, как важно контролировать межпланетное пространство. Он сразу поймет, сколь ничтожно то, с чем он носится.
— Это я пойму, сколь я ничтожен.
— Ты веришь в слишком многое.
— Не будем путать: верующий — это ты, а не я.
— Правильно, но я верю лишь в одно. А все остальное вызывает у меня смех. Особенно политика. Нет, серьезно: если ты хочешь стать депутатом или министром, плати за это, и не будем больше на эту тему говорить; если ты хочешь разыгрывать из себя героя Жака Перре в Карибском море, садись на самолет, и желаю тебе попутного ветра! Но если ты хочешь быть профессором в Бордо, то будь им и прими на себя эту роль. Надо же сделать выбор.
Анри ничего не ответил. Он катал хлебные шарики и складывал их горкой.
Двадцать пятого января на дневном заседании муниципалитета было единогласно принято решение передать департаменту все сарразакские архивы. Это было давнее предложение Тастэ, который уже не первый месяц готовил Теодору погибель. До сих пор предложение это неизменно отклонялось. Но Тастэ снова и снова ставил вопрос перед муниципалитетом, предложение его дремало некоторое время на столе президиума и в конце заседания, в числе «разного», бесславно уходило на покой.
На этот раз мэр, ко всеобщему удивлению, поставил этот вопрос первым. Тастэ, который с некоторых пор стал относиться к Теодору с меньшим недоверием, был этим обстоятельством весьма смущен. Но как отказаться от собственного предложения? Это может отразиться на его репутации. К тому же он заранее знал, каков будет исход. Итак, он поднял руку. Каково же было его удивление, когда примеру его последовали не только пять или шесть человек, составлявших оппозицию, но и все члены муниципалитета во главе с Бриу!
Эта легкая победа настолько огорошила Тастэ, что он слова не мог вымолвить. К тому же его опередил Фоссад.
— Господин мэр, я позволю себе обратить ваше внимание на то, что это решение муниципалитета лишает господина Гонэ работы. Он библиотекарь-архивариус, но муниципальной библиотеки у нас, собственно, нет! Если мы заберем у господина Гонэ архивы, его пост будет неоправдан, но, быть может, вы решили дать ему ренту?
— Дорогой друг, — сказал Бриу, — вы очень правильно сделали, напомнив мне об этом. Господин Гонэ, само собой разумеется, будет по-прежнему получать жалованье и пользоваться служебной квартирой, пока не передаст архивариусу департамента все фонды. На это потребуется несколько недель, а может быть, и месяцев. Кроме того, он получит выходное пособие за пять лет службы, что составит весьма кругленькую сумму. И, наконец, в соответствии с законом от тридцать первого декабря тысяча девятьсот пятьдесят девятого года пансионат святого Иосифа в скором будущем сможет предложить ему место с окладом, намного превышающим его теперешнее жалованье.
При упоминании об этом разбойничьем законе Тастэ вскочил и стал бурно протестовать.
Заседание окончилось около шести часов. Фоссад, не задерживаясь, вышел из мэрии, добрался до башни Эскюде и, задыхаясь, взбежал по лестнице. Теодор работал в библиотеке над рукописью «Лизистраты», сравнивая текст с фотокопией, присланной из Лейдена.
— Уф! Ну как, движется работенка? — спросил Фоссад, переведя дух.
— Уже почти две трети сделал.
— В таком случае поторапливайтесь, потому что времени у вас осталось мало.
Светлые глаза Теодора округлились.
— У меня заберут рукопись?
— У вас заберут все. Вопрос решен голосованием. Я защищал вас, сколько мог, но решение принято единогласно. Все фонды передаются в департаментские архивы. В Сарразаке больше не будет архивариуса.
Теодор не мигая смотрел на Фоссада, затем перевел взгляд на рукопись. И с трудом проглотил слюну.
— Что же будет со мной?
— Вы будете работать в пансионате святого Иосифа. У Ведрина теперь есть чем вам платить.
— Да, но… Как же я буду без этого?
Под «этим», конечно, подразумевалась рукопись. Фоссад издал глубокий вздох:
— Эх, бедняга! Тут-то и зарыта собака. Мэр хочет вас приручить. Осла приманивают морковкой. А вас — этой штукой…
— Я что-то не пойму.
— Вы эти дни видели мэра? Он вам ничего не говорил?
— Как же, видел. Он вызывал меня во вторник, но речь шла не об архивах. Он говорил со мной насчет пьесы. Он спросил, согласен ли я с господином Лассегом, что ее следует ставить.
— Ну а вы что ответили?
— Я ответил, что да, конечно.
