— Это слишком! Надо его остановить. Дайте мне его на минутку. Ciao[23], Анри. До скорой встречи.
Вот и все… Часом позже Анри сидел на седьмом этаже здания ЮНЕСКО. У его ног был Париж, но он не видел его огней, в двадцатый раз перебирая в памяти весь этот разговор. Как ни верти, ничего больше из него не выжмешь, даже огорчиться — и то нет оснований. Она все помнит, ни о чем не умалчивает, ничего не прячет — никаких туманных слов или намеков, ничего, что могло бы послужить дорожкой в будущее.
Сто раз Анри представлял себе их первый разговор, и всякий раз по-иному. Среди прочих версий был и телефон, но Анри не думал, что разговор получится такой прямой.
Впрочем, это его не слишком удивило. Он принадлежал к числу людей, которых раздражает медленное развитие действия, мозг их начинает усиленно работать, то опережая событие, то пропуская его вперед, и мысленно они столько раз переживают его, что в какой-то момент перестают отличать настоящую жизнь от воображаемой. Таких людей именуют сумасшедшими, поэтами или лжецами, в зависимости от того, когда у них в голове происходит это смещение — до, в момент события или после.
Все это он за собой знал, но в других случаях в его мозгу всегда как бы горела лампочка. При ее свете он обнаруживал свою неуверенность и потешался над собой. А в случае с Жанной он очертя голову бросился в омут, потушив все огни. Теперь при банальном свете реальности все обрело подлинные контуры, странные и одновременно знакомые — даже более знакомые, чем ему хотелось бы, ибо с тех пор, как он возобновил отношения с Мамби, лампочка зажглась и обнаружилось то, что он предпочел бы видеть менее отчетливо…
— Ты что, увидел там призраки?
Он вздрогнул и обернулся. Голос Вашелье напоминал голос Жана. Кстати, они были во многом схожи. Выпускник Высшей нормальной школы, окончивший ее с отличием через год после Анри, Вашелье слыл несостоявшимся военным. К тому же он был человеком верующим и любил говорить, что является чем-то средним между саблей и кадилом — «во всяком случае по длине», — уточнял он, имея в виду свой рост.
Как только они уселись за столик в ресторане, Вашелье объявил, что он окончательно остается в ЮНЕСКО.
— Ты скажешь, что это неразумно, но что поделаешь: ЮНЕСКО — это Париж, а Париж — мой дом родной. Мне никогда не нравилось жить к югу от Гаронны. Я чувствую себя там пришельцем, еще более чужим, чем в Верхней Вольте или в Судане. Мы почему-то не сумели освоить Юго-Запад. Надо будет написать об этом статью. Ну а ты — ты местный. Ты, конечно, займешь мое место?
— Не знаю. Еще не решил.
— У тебя есть что-то другое на примете?
— Куба.
— Ну, не в твоем возрасте.
— А чем плох мой возраст?
— Для человека твоего возраста это либо еще слишком рано, либо уже слишком поздно. В двадцать пять — тридцать лет ты едешь куда-то, чтобы устроить там свою жизнь. В шестьдесят лет, став членом Академии с декоративной бородкой, ты отправляешься излучать свет французской мысли, но умирать приедешь сюда. Поехать же сейчас — все равно что кануть в небытие, порвать все корни. Поверь, ты привязан к своему полю, так и пасись на нем.
— Но я еще не знаю, захотят ли меня взять в Бордо!
— Декан, по-моему, к этому склонен. У тебя есть враги?
— Едва ли Ренар отвел мне место в своем сердце.
— А у него есть сердце?
История с постановкой «Лизистраты» в «Ла Гранжет», рассказанная за столиком ресторана ЮНЕСКО, когда огни Парижа мерцают у тебя под ногами, звучит довольно комично.
— Заведую тебе, — вздохнул Вашелье. — Ты убежденный антиклерикал, а с такими твердыми взглядами легко жить.
— Я бы этого не сказал.
— А твоя супруга — что она по этому поводу говорит?
— Она в числе ханжей, которые ведут на меня атаку.
— Это от злости. Помирись с ней.
— Я уже думал. Это не просто.
— У тебя есть другая на примете?
— Идиот.
Немыслимо заговорить о Жанне, особенно сейчас. Вообще-то, если бы речь шла о настоящем романе, можно было бы и открыться, но о чем рассказывать, когда, кроме неясных грез, ничего и не было?
— В таком случае, что же тебе мешает помириться с Мадлен? Она совсем неплохая женщина.
— Все упирается в ее среду. Она пленница своих привычек.
— А ты?
— Ну, я, возможно, тоже, но так уж все сложилось. Она по одну сторону, я — по другую.
— Ты слишком много занимаешься политикой. Это болезнь южан.
— Я?
— Да, ты на все смотришь сквозь очки политики, даже на свой брак. Собственно, ты ставишь в упрек своей жене лишь то, что она не соответствует твоему представлению об обществе. Так расширь свое представление. Займись геополитикой, как я…
— И это помогает?
