Кутузов самодовольно усмехнулся: о его невероятном приключении гуляют по Петербургу восторженные слухи. И какое ликование вызывает бессилие султана перед хитростью русского посла. Тот не ворвался в гарем, как тать, но сперва связался со всеми тремя интересовавшими его женщинами и получил их согласие на встречу. Вслед за тем старший надзиратель за одалисками получил громадную мзду – и запретнейшая часть дворца Топкапы перестала быть неприступной для генерала, захватившего уже немало турецких крепостей.
Узнав о происшедшем, Селим предпочел сделать вид, что ничего не знает, но все же велел пустить слух, что русский посол – великий евнух царицы Екатерины, а потому посещение им одалисок не угрожало достоинству султана.
Кутузов вновь улыбнулся своим воспоминаниям: если бы не политика, столь ревностно охраняемая собственность султана не представляла бы для него интереса. Запретные женщины, коих ему довелось увидеть, бесспорно были хороши, но хороши не настолько, чтобы из-за них лишаться головы. Мир полон женщин доступных, общение с коими не влечет за собой ничего, кроме необходимости распрощаться по-хорошему. А эти столь тщательно скрываемые от мужских глаз сокровища… Михри-шах была уже не молода, а у Хадиджи в лице читалась властность, всегда претившая ему в женщинах. Одна Нахши-диль показалась ему привлекательной: черты ее лица были изящно-тонки, а взгляд – открыт, ясен и умен. К тому же в ней чувствовалась удивительная для обитательницы гарема внутренняя чистота. Всем этим отуреченная француженка до странности напомнила ему Василису, и, обращаясь к ней, Кутузов не мог отделаться от ощущения, что судьба вновь свела его с оставленной в прошлом любовью. Сходство это усугублялось тем, что обе женщины были светловолосы, а в прическе Нахши-диль поблескивали бриллианты, так похожие на капли влаги, оседавшей на волосах Василисы сырой Таврической зимой…
Гордо рассуждавшего с самим собой о слагаемых успеха генерала вдруг выбило из колеи безумное сомнение: а стоил ли сей успех вечной разлуки с единственным по-настоящему близким ему человеком? Но он немедля устыдился своей минутной слабости. Ведь сердцем можно управлять, как рукой или ногой, и, возможно, именно сие ему и следовало внушить кадетам прежде всего… Однако отчего-то генералу Кутузову не хотелось этого делать.
Обратившись мыслями к Василисе, Кутузов задумался о том, не может ли ее сын быть в числе его юных подопечных. В принципе, ничто сему не противоречило. Он приказал подать ему список кадетов и тщательно его просмотрел, но фамилию Благово не встретил ни разу. Что ж, не судьба.
– Ваше высокопревосходительство! Учащиеся Сухопутного Шляхетского кадетского корпуса построены в парадной зале для приветствия, – доложили ему.
Кутузов поднялся. Итак, ему предстоит произвести на этих детей первое, наиважнейшее впечатление. Что ж, разумеется, он не будет делиться с ними своими недавними мыслями – не доросли. К тому же, юноши способные и так рано или поздно придут к тем же самым выводам, а кто не придет, будет прозябать, учи его или не учи. Но нечто запоминающееся произнести непременно следует: как выступить в поход, не развернув знамена?
Генерал-поручик, кавалер трех орденов Святого Георгия и других высоких наград, герой Тавриды и Измаила, чрезвычайный посол России в Турции Михайла Ларионович Голенищев-Кутузов вошел в парадную залу. Десятки кадетов от шестилетних мальчиков до двадцатилетних юношей при его появлении по команде вытянулись в струну. Один из старших воспитанников выступил из рядов и от имени своих товарищей произнес:
– Ваше высокопревосходительство! В лице графа Ангальта[78] мы лишились нашего нежного отца, но мы надеемся, что и вы с отеческим чувством примете нас к своему сердцу. На полях битв слава увенчала вас лаврами, а здесь любовь ваша к нам будет одушевлять нас.
Кутузов милостиво кивнул ему: достойная встреча. И, скрывая за строгостью в голосе внутреннюю улыбку, сказал в ответ:
– Граф Ангальт обходился с вами как с детьми, а я буду обходиться с вами как с солдатами.
Кадеты притихли. Кутузов, довольный произведенным впечатлением, окидывал взглядом оробевших мальчишек. «А жаль все же, что Василисиного сына среди них нет! – сказал он себе в мыслях. – Было бы любопытно на него взглянуть».
