Впрочем, возможно, зависть была не единственной причиной того, почему Михайла Ларионович оказался не у дел. Если верить психологам, человек ненавидит в других именно те качества, которыми в полной мере наделен он сам, но которые отказывается в себе замечать. Александр I, «настоящий византиец»[83], по мнению Наполеона, и «властитель лукавый», по мнению Пушкина, искренне возмущался тем, что у Кутузова «лживый характер»[84]. Нет бы спокойно признать, что и сам он не слишком-то честен и прямодушен! Глядишь, Михайла Ларионович, родственная императору душа, и продолжал бы спокойно губернаторствовать в Петербурге, руководя строительством Казанского собора, где он двенадцать лет спустя будет погребен…
Однако произошло то, что произошло – отставка. Три года подряд Михайла Ларионович, глубоко переживая, что «все труды и опасности молодых лет», похоже, пропали втуне, приглядывал за тем, какой урожай сняли в его имениях, и надзирал за устройством пивоварни. А в 1805 году продвижение Бонапарта на восток вновь стало угрожать спокойствию Европы. Вступив в альянс с австрийцами, Россия двинула войска навстречу самоуверенному французу. И Александр, скрежетнув зубами, вынужден был признать: более достойного кандидата на должность главнокомандующего, чем Кутузов, у него нет. И в имение Горошки на Волыни[85], где Михайла Ларионович, ни о чем не подозревая, рассчитывал, во что обойдется строительство винокурни, помчался императорский гонец с приказом генералу от инфантерии Голенищеву-Кутузову возглавить армию и выступить в поход.
– Неужели вы всерьез полагаете, что Бонапарте[86] намерен соблюдать заключенный в Тильзите мир?
– У меня нет оснований полагать что-либо другое.
– Простите, батюшка, но это, по меньшей мере, наивно.
Василиса наблюдала за спором мужа и сына с затаенной улыбкой. Сама она почти не вмешивалась в беседу. Что ей намеренья французского узурпатора, когда она снова видит сына подле себя после трех лет молитв и тревожного ожидания! Вновь он в родительском доме, живой и здоровый, преисполненной заслуженной гордости за победу. Очередное русско-турецкое противостояние закончилось полным разгромом султанской армии и едва ли не полным ее уничтожением.
Иван Антонович несогласно пожал плечами:
– Уж если Наполеон сватался к сестре государя, едва ли он держит в мыслях агрессию против России.
Филарет усмехнулся:
– Да если бы он и стал зятем нашего государя, сие никак не повлияло бы на его планы. Таких завоевателей, как он, останавливает или полный разгром, или смерть, а любые союзы – лишь повод усыпить бдительность союзников. К тому же, в Тильзите он ясно дал понять, что стремится к единоличному главенству в Европе.
– Это каким же образом?
– Бонапарте должен был встретиться с императором Александром на плоту посреди реки Неман, на одинаковом расстоянии от нашей границы и от границы захваченных корсиканцем новых земель. Так было задумано, дабы соблюсти полное равенство сторон при подписании мира. И что же делает узурпатор? Он приказывает гребцам доставить себя на плот на несколько мгновений раньше нашего государя, чтобы встретить его там как хозяин гостя. Разве сие не свидетельствует о его истинных намерениях? Все равно как если бы невеста намеренно обогнала жениха, чтобы первой встать на рушник.
Все взрослые, сидевшие за столом, рассмеялись, а затем призадумались, очевидно, вспоминая, кто же из них ступил на рушник прежде другого во время своего бракосочетания. В тот день все, кого Василиса причисляла к своей семье, были в полном сборе: Филарет с женой Надеждой и их тремя сыновьями и Ольга с мужем (коим закономерно стал Никита Комлев), а также их наследники и наследницы, общим числом пять. Детям, особенно младшим из них, уже наскучила взрослая беседа, и Василиса шепнула дочери и невестке, что пора отпустить их в сад и предоставить самим себе. Май в этом году выдался восхитительным – без обычных черемуховых холодов, на редкость солнечный, теплый и благоуханный.
Глядя на то, как стайка ее внуков, старшему из которых сравнялось шестнадцать, а младшему – шесть, выбирается из-за стола, Василиса с трудом верила в то, что может приходиться им всем бабушкой. Как будто лишь пару недель тому назад живописец Томилин писал ее портрет, а сама она размышляла о будущем сына и дочери. Попробуй-ка осознай, что с той поры минуло осьмнадцать лет, и дети ее обзавелись собственными семьями! Ничто не напоминало Василисе о ее возрасте: тело не обременяли недуги, а душа не уставала удивляться жизни. И зачем обложка «Русского вестника», полученного нынче утром, показывает 1812 год? Не будь его, она бы и не вспомнила о том, что жизнь уже почти что пройдена.
