Девушка с горечью думала о том, что ничем не может облегчить возлюбленному его терзания. Имей она хоть что-нибудь за душой, тут же выложила бы все в помощь Михайле Ларионовичу, любое украшение с себя сняла бы на продажу, не колеблясь ни мгновения, но, увы! Никаким сокровищем, кроме самой души, похвастаться она не могла.
А потому решила помочь ему тем единственным способом, который был ей доступен. Как-то раз, когда остались они наедине, Василиса уверенно проговорила:
– Такое чувство у меня, Михайла Ларионович, что конь к вам еще вернется.
– Это как же? – спросил он со вспыхнувшей во взгляде надеждой. – Каким образом?
– Уж не знаю, каким, – уклонилась девушка, – но обретете вы его.
– А ты наверняка это знаешь? – взволнованно допытывался Кутузов.
– Я знаю, что Бог вас без награды не оставит, – чуть помедлив, обнадежила его Василиса.
– За что? – улыбнулся Кутузов. – За верную стратегию?
– Нет, – возразила Василиса, – за то что через вашу хитрость ни один солдат не полег. А то было бы вновь побоище!
– Верно ты говоришь, – задумчиво произнес Кутузов, – война без хитрости побоище и есть. Я смолоду в Польше сам напрашивался на опасные случаи, рад был врага пересилить, подмять, а теперь уж иначе сражение понимаю: в нем ловкостью больше возьмешь, чем нахрапом. И о людях своих думал раньше: убиты – ну, что ж: война есть война. Нынче же хвалю себя тем больше, чем больше мне их сохранить удалось.
– Счастье вашим людям, что
– А мое счастье было в умных учителях, – отозвался Кутузов. Как начинал я служить, старшим командиром надо мной был Суворов, ты о нем, может быть, и слышала, сейчас он генерал прославленный. Так вот, помню, наставлял он: как побежит от вас враг, вы его преследуйте, но не колите штыком и не стреляйте – не губите понапрасну живые души. Мне в мои пятнадцать лет того не понять было. А сейчас вижу – его правда. Переиграл врага – оставь, не добивай, ну а своих и подавно должно беречь.
– Вы их и бережете!
– Берегу, – согласился Кутузов.
И с улыбкой взглянув на нее, добавил:
– С твоей помощью.
Какое-то время они сидели рядом молча, и Василиса была счастливо погружена в ощущение общности между ними. Ни с кем доселе не была она так открыта и так близка, даже с отцом, поскольку между родителями и детьми нет равенства в любви. Как армия принадлежит царствующей особе, так дети принадлежат отцу и матери: любя, их не ставят на одну доску с собой. Мужчина же с женщиной сходятся как равные – словно два войска на поле боя; их чувства смешиваются, точно ряды солдат в рукопашной, и на какой-то срок оба становятся единым целым. А там уж – чья возьмет! Но всегда существует срок, когда еще не очевидно, кем одержана победа, его-то и принято называть любовью, наслаждаться им, а после – воспевать. Но бой идет своим чередом, и всегда один противник теснит другого.
К счастью, Василисе покуда не приходило в голову соотносить это правило со своей жизнью. Упивалась она горячим чувством, как воин упивается схваткой, и в мыслях не имея, что рано или поздно самому жаркому бою приходит конец.
А в праздник Благовещания случилось чудо. Еще затемно примчался к дому, где квартировал Михайла Ларионович, один из караульных. Поднял его с постели и, ничего не объясняя, умолил следовать за собой. Опоясавшись перевязью со шпагой, Кутузов помчался за солдатом, перебирая в голове все мыслимые и немыслимые беды, коим ему предстояло стать свидетелем. А примчавшись, куда его вели, остолбенел: отощавший, неухоженный, со спутанной гривой и репьями в хвосте среди гарнизонных лошадей стоял Хан. Завидев хозяина, он тут же рысью тронулся к нему и положил голову на плечо человека. Глубокая кровавая ссадина на боку говорила о том, чего стоило коню вырваться из своей неволи.
– И про него ты знала наперед? – спросил Кутузов у Василисы поутру, когда и она прибежала посмотреть на беглеца. – Открылось тебе, что он вернется?
Девушка покачала головой:
– Наверняка не знала, надеялась только. Да и вас от уныния хотела избавить.
Она ласково потрепала жеребца по круто выгнутой шее. Хан к тому времени уже наелся ячменя и был заботливо вычищен самим хозяином.
– А если б обманулась? – допытывался Кутузов.
– Значит, обманулась бы! – девушка с улыбкой посмотрела ему в глаза. – Но с надеждой все жить легче!
Кутузов на это ничего не сказал, но его ответный взгляд был для нее слаще любых красноречивых благодарностей.
Жизнь Михайлы Ларионовича была богата на возвращение одних и тех же событий в иных декорациях. О самом невероятном из них, речь еще впереди, но история со сбежавшим рабом, за свободу которого пришлось расплачиваться именно Кутузову, также удивительным образом повторилась в его судьбе.
