Далось ей это нелегко; милостыню у татар и то было легче просить! Но все же улучила момент, когда, вернувшись с учений, отпустил Михайла Ларионович солдат и направился к морю – освежиться. Купание он любил чрезвычайно и плавал отлично, словно вырос не на севере с его беспросветной зимой, а где-то на ласковых солнечных берегах, где предаваться морским волнам так же естественно, как ступать по земле. Вот и на этот раз чаял он поскорее освободиться от одежды и погрузиться в манящую свежестью воду, как вдруг увидел Василису, безо всякой видимой цели сидящую на прибрежном камне.
– А, Васюша, и ты освежиться пришла! – произнес он не слишком-то радостным голосом, хоть и изобразив на лице улыбку.
– В этакое пекло только у воды и спасение! – ровным голосом согласилась девушка.
– Это верно! – не в силах терпеть, офицер нагнулся и принялся плескать в лицо водой. Василиса молча смотрела на него, и он не мог не почувствовать ее взгляда:
– Ты милая, прости, что мы с тобой в разлуке все время, – сказал он, выпрямляясь, и Василиса невольно отметила, сколь красит Михайлу Ларионовича тот беспечный мальчишеский вид, что придавали ему взъерошенные, мокрые волосы, – сама видишь…
– Вижу, – только и сказала Василиса.
Офицер был явно раздосадован. Рывками снял он мундир, не стесняясь ее присутствия, стянул сапоги и чулки и, по колено зайдя в море, стал пригоршнями лить воду прямо на рубаху.
– И что ты видишь, позволь узнать? – вновь обернулся он к ней. – Только свое, бабье… А знаешь ты, что мир с Турцией вот-вот будет объявлен? Время тревожное – не до свадеб сейчас.
Василиса пожала плечами в искреннем недоумении:
– Что-то я в толк не возьму: о чем тревожиться, если мир? Радоваться должно!
– Радоваться… – Михайла Ларионович вновь окатил себя водой, и мокрой, не скрывающей тела стала вся его одежда, так что стоял он перед девушкой почти что обнаженным. – Радости в этом мало! Турки-то мир лишь для вида заключают: чтобы внимание наше усыпить и напасть врасплох.
– Откуда вам знать? – изумилась Василиса.
Михайла Ларионович усмехнулся:
– У нас с тобой, Васюша, у обоих чутье, только разное: ты видишь то, что в сердце скрыто, а я – что у противника в голове. Вот помяни мое слово: поступит с нами турок, как жена, что против воли под венец идет, а сразу после брачной ночи поминай как звали… Что это тебе сделалось? – спросил он уже другим встревоженным голосом.
Василиса провела рукой по лицу: от этого невольного упоминания о ее злополучном браке у нее перехватило дыхание.
– Так, голова кругом пошла, – пробормотала она, пытаясь ничем себя не выдать, – жара все окаянная…
Некоторое время Михайла Ларионович смотрел на нее пристально, а затем его взгляд переменился, словно узнал он по ее глазам все, что хотел узнать.
– Верно, жара, – чуть насмешливо подтвердил он, – а я давно уже искупаться мечтаю!
Василиса с достоинством поднялась с камня и, отведя взгляд, сказала в пространство:
– Спасибо вам за все, Михайла Ларионович! Я вас не сужу – вам и вправду другая жена нужна, из благородных.
И, найдя в себе силы посмотреть ему в глаза, добавила:
– А все жаль, что так вышло!
Не оборачиваясь более, пошла она вверх по осыпающейся под ногами тропке. Спиною ощущала его взгляд, мучительно ждала, что позовет, но не дождалась. И лишь поднявшись, с высоты, осмелилась оглянуться назад. Михайла Ларионович быстро плыл прочь от берега, погрузив лицо в воду, и так стремительно резки были его движения, точно он пытался спастись неизвестно от чего.
Мир с Турцией действительно был заключен очень скоро, хотя его заключение и казалось странным: турки отнюдь не были настроены на мирный лад. Всего через несколько дней после разговора Василисы с Кутузовым султан в очередной раз попытался высадить десант в Керченском проливе, но флот из 5 линейных кораблей, 9 фрегатов и 26 галер был разгромлен 2 российскими фрегатами. А еще через несколько недель 30 турецких кораблей были отогнаны от крымского побережья 9-ю российскими. Обо всем этом обитатели гарнизона узнали от моряков тех самых кораблей, что зашли для отдыха и пополнения запасов в Ахтиарскую бухту.
