– Это рака, – сказала Рамигос. – Только как она сотворила ее без благословения хайитянского бога смерти, я даже не представляю. Здесь заключалась ее душа – изложница нужна была, чтобы отливать новые восковые тела, когда пожелаешь. – Рамигос пробормотала заклятие, и заблестели сигиллы на раме. – И что-то до сих пор там, внутри.
Она обождала с минуту, потом кивнула:
– Пойдем дальше.
В пещере были и другие живые – по крайней мере, двигающиеся – создания. Нечто уклонялось от огонька, утягивая в тень свою громоздкую тушу, прежде чем Эладора могла как следует его рассмотреть. Сальные перья, распяленные когти и дюжина глаз мерцала, буравя спину. Несмотря на размер, оно быстрое. Глаза похожи на человеческие, вкрапленные в гору бугристой плоти.
Вокруг кисти Рамигос затрещала молния.
– У меня еще осталось в запасе доброе заклинание.
Эладора ощущала Черных Железных Богов задолго до того, как увидела. Два последних божества обретались в центре пещеры, в клетке из перекрученных металлических прутьев, что прежде звалась Великим Атанором алхимиков. Какой-то из них раньше был колоколом церкви Нищего Праведника на Мойке; другой звенел на маяке Колокольной Скалы. Оба уже никакие не колокола, но не стали они и хтоническими идолами своих древних дней. Они создавали перед Эладорой впечатление чего-то неземного: инородные яйцеобразные капсулы, упавшие с кошмарных небес.
Вблизи они тоже осознавали ее. Их сознание ощупью тянулось к ней. Ее присутствие сбивало их с толку, приводило в замешательство само ее существование. Прежде они принимали ее за Карильон по ошибке.
Она решила, что слева – бог с Колокольной Скалы. Кари однажды дотрагивалась до колокола Нищего Праведника. По ее словам, он с тех пор ее знает.
Может быть, того, что слева, получится обмануть.
– Готовы? – спросила она у Рамигос.
– Клади меня здесь, – ответила чародейка, – и дай минуту. – Эладора опустила наставницу на пол среди железных груд. Рамигос вытащила свой увесистый журнал и поспешно начеркала еще несколько иероглифов.
– Первые мгновения святости, – произнесла Рамигос, пока писала, не глядя на Эладору, – особенно действенные. Когда душа впервые соединяется с богом, когда между вами прокладывается канал. Твой случай особый – божества на тебя уже, хм, притязали, но тогда это произошло насильно.
– Я с этим справлюсь, – сказала Эладора. – Дойду до конца.
Рамигос закончила писать. Страница испачкана ее кровью, но иероглифы можно прочесть. Она закрыла журнал и, с усилием подняв, передала его Эладоре.
– Из самого Кхебеша меня прислали изучить эти бомбы. Вот – насколько я смогла приблизиться к формуле Роши. Пусть мои… ты же знаешь, что все это значит. Одно из двух – или конец придет Божьей войне, или целому миру. Пусть мои записи придутся во благо.
– Я прослежу.
– Я бы тебе показала Кхебеш. Но он очень далеко. И у нас вечно нет времени, правда? Вечно его не хватает. – Рамигос состроила гримасу. – Ступай.
Одно бесформенное отродье, смесь из расколотых чанов, вприскочку понеслось на Эладору, истекая слюной изо всех своих четырех ртов. Рамигос швырнула в него ударное заклинание – тварь зашаталась. Из теней выползло другое существо, за ним еще и еще – и темнота пещеры осветилась сверканием колдовства.
Эладора двинулась к богу, распевно выговаривая заклинание. Оно превратилось в молитву, а та превратилась в мольбу.
Она исчезает.
Падает в брешь среди тьмы.
Слышится тишина между двумя ударами колокола.
В миг, когда в тебя вонзается нож.
Эладора вспоминает, что после телепортаций Карильон с Миреном оба испытывали неудержимое сексуальное влечение, страстное желание воссоздать тот миг духовного единства. Эладора вспоминает укол ревности.
Сейчас ничего – лишь отвращение и отдаленная жалость.
Хоть они оба и бестелесны, здесь, в этом вневременье, – крохотные искорки душ, захваченные ураганом Черного Железа, он каким-то образом злобно насупливается.
Она подступает ближе.
Она не смотрит на Мирена, лишь на Черных Железных Богов за пределом.
