Старший Эревешич вихрем кружил по небу. Прыжок вынес бы его на пролет виадука, если бы тот стоял. Вместо этого он приземлился на крышу дозорной башни. Обличье боевой святой Пеш возвышалось над ним на сто футов. Она двигалась к воинству, державшему оборону. Святые Хранителей, стрелки с алхимическими ружьями, разномастные ватаги разбойников – и тонкая костяная линия. Отряды Дома Эревешичей не вздрагивали, когда Пеш рычала на них. Не рассыпались, когда ее когти вспарывали склон холма и истребляли дюжину каждым ударом.
Теревант кинулся ей за спину и ткнул мечом. Она прочувствовала его, перекрутилась волчком – с кошачьей быстротой и грацией вопреки великаньим размерам. К нему устремилась огромная лапа, и он ухватился за нее, именно так, как поступил бы Ольтик, левой рукой поймал клок окровавленной шерсти, перемахнул в прыжке, приземляясь на ее длинное предплечье, и всадил меч глубоко в запястье богини.
Божественный ихор брызнул по гвердонским крышам. И ее сверхъестественный взор, и жар от разграбленного, горящего города налетали на воина волна за волной, но он парировал их мечом. Снова прыжок, он вскочил на ее обнаженную грудь, рубанул по ее ключице, потом по горлу. Пеш отшатнулась, ее ступни зацепились за обломки. Она чуть не опрокинулась ничком, но ловко успела опереться – как кошка приземлилась на четыре лапы.
Оставшиеся хайитянские войска бросились вперед. Их командир ввязался в драку, и мертвые ответили. Неусыпные двигались слаженно, как один, идеально дисциплинированные, надежно привитые от сомнений и страха. Стрелки открыли огонь поверх строя, их товарищи даже не дернулись – десятилетиями они сражались бок о бок и знали каждую мысль друг друга. Мертвецы атаковали богиню, взялись рубить ее раненую переднюю лапу, ее оскаленный лик.
Со Священного холма сошли Хранители. Цветы распускались на пепелище, и когда открывался бутон, оттуда вырастала рука, и в каждой руке по гранате. Святые метали копья солнечного света и дротики молний. Пеш ревела от боли, когда праведный огонь язвил ее рыжие бока.
Из Нового города пришла пестрая шайка иноверцев, уродцев, наемников и бандитов. Каменные люди топали по запрудам и швыряли глыбы с развалин. Бойцы по контракту, ветераны Божьей войны в иных землях, крались по разрушенному городу, нападали из засады на божественных чудищ. Беглые святые, спасшиеся с Чуткого, в последний раз вытягивали силу у далеких своих пантеонов, чтобы защитить их приемный дом.
Битва сомкнула ряды, и Пеш приветствовала ее. Это война, а война священна.
Богиня все теснее смыкалась со своей святой. Все больше ее мощи вливалось в смертную точку приложения сил, в это живое оружие.
Теревант наскакивает, вновь и вновь нападает на нее, заставляет пятиться. Шквал ударов Меча Эревешичей оттесняет ее обратно на улицу Сострадания.
Но ее раны затягиваются. Она опять все сильней и сильней.
– Война! – ревет она – и святые Хранителей вспоминают, что Хайт издавна с Гвердоном на ножах.
– Война! – ревет она – и городская стража набрасывается на преступников и незаконных святых. А сами они кидаются друг на друга, все против всех.
– Война! – ревет она – и взгляд ее становится артиллерийским залпом.
– Война! – ревет она – и солнце делается окровавленным сердцем. Она дотягивается и срывает его с неба, погружая город во тьму. Темноту разрывают лишь дульные вспышки да пляшущие языки пламени.
– Война! – ревет она – священна и вековечна.
