Он не святой! Но вернулся из царства мертвых на помощь Алистеру и Бог знает зачем еще. Может, Камбер избран для покровительства Гвинедду и короне? Господи, яви милосердие, избавь. А если он все-таки посланец к живущим, ему, постигшему тайну смерти, ведомы любые мирские тайны. Возможно, даже известно о заветном сундуке Синила и его бунтарских помыслах. И от этого нет спасения… Стон застрял в горле Синила.
Нет! Он не должен думать так! Он недостижим для Камбера. Камбер мертв. И будет погребен. Он просто не может вернуться!
По лбу короля струился пот, он совершенно взмок. С усилием разжал руки, сжимавшие углы сундука, вытер лицо рукавом, тоскливо вздохнул, качая головой, и закрыл глаза.
Он слишком горячился, и разум обуздывал чувства. Какой смысл в слепой панике? Камбер мертв и больше не может приказывать ему. Пришло время похоронить воспоминания о нем.
Еще раз вздохнув, Синил поднялся и твердой рукой поправил пояс. У стеклянного зеркала решительно надел оставленную слугам корону, однако избежал взгляда того, кто смотрел на него из-за стекла.
Несколькими минутами позже он присоединился к придворным, собиравшимся в замковом дворе, чтобы пройти четверть мили от замка до собора. Ему давно удалось через силу улыбнуться королеве. Под густой вуалью почти незаметны были следы слез на ее припухшем лице. И не стоило приглядываться – Синил не в силах разорваться между супругой и Камбером и ни за что не одолеет обоих сразу.
К полудню собор принял под свой кров великое множество друзей и врагов графа Кулдского, его обожателей и ненавистников. Церемония началась точно в срок. Погребальную мессу служили три священника-дерини: архиепископ Гвинедда, друг детства Камбера; настоятель Ордена святого Михаила, когда-то бывший его недругом; и единственный сын покойного. Они творили службу в безупречной и строгой гармонии, не нарушая ее ни голосом, ни жестом.
Камбер, в относительной безопасности и покое под покровом чужого облика, молился о душе Алистера Каллена. Когда месса закончилась, все трое вернулись в уединение ризницы. Позволив ожидавшим причтам освободить себя от облачения, Камбер скрылся в дальнем углу, прижимая руки к лицу. Он не хотел ничего видеть и не пытался унять глубокой дрожи.
Участие в церемонии не было в тягость. Службу вел Энском, а Камбер и Йорам только помогали. Для роли прислужника хватало с избытком суммы его собственных диаконских познаний и памяти Алистера. Нет, не это вызывало дрожь. Камбер полной грудью вдохнул и погрузился в самую сердцевину страхов, добираясь до истинной причины. Там, за границами логики, первородная часть его существа сжималась от ужаса при воспоминаниях о мертвеце, лежавшем в гробу перед алтарем.
Смерти в обычном смысле он не боялся, рано или поздно она приходит к каждому. Даже Ариэлле со всеми ее тайными познаниями не удалось обмануть костлявую, хотя Камберу казалось, что он знает причину неудачи.
Разная бывает смерть. Только что он видел торжественную и обстоятельную. Вид собственного навечно упокоившегося лица вдруг показался символом иного небытия и возрождения к иной жизни. Так или иначе, а он теперь – Алистер Каллен и никто другой. Может быть, когда-нибудь и явится в этот мир ненадолго Камбер Мак-Рори, но сегодня он скончался.
Придя к такому заключению, Камбер обнаружил, что страхи отступают. Он сделал еще один глубокий вдох и избавился от судорожного напряжения мышц. Со следующим вдохом сердце забилось ровнее, и дрожь исчезла.
Ему не придется больше смотреть на тело. Когда все скорбящие покинут собор, монахи Энскома накроют гроб крышкой и обернут свинцовыми листами. Завтра тело отправят в Кэррори и похоронят. Все будет кончено. А он, для всех Алистер Каллен, останется жить.
Камбер вернулся к людям в ризнице, поручив себя заботам Йоханнеса и еще одного монаха. Помогая им завершить переоблачение, он машинально повторял движения Алистера. В этом он доверился приобретенным воспоминаниям, а сам впервые осмотрелся по сторонам.
Энском ушел. Камбер подозревал, что архиепископ почти сразу же после окончания мессы вернулся к себе в часовню, понимая желание своих помощников побыть наедине со своим горем. Энском всегда был человеком «разумной сентиментальности», именно это сблизило их с Камбером более сорока лет назад.
Йорам оставался в ризнице. В раздумье, не поднимая глаз, он механически, как и Камбер, переодевался в привычную для него михайлинскую сутану. Наблюдая за сыном, Камбер поднял руки, чтобы Йоханнес надел на него белый пояс михайлинского рыцарского достоинства. Второй монах накинул на плечи мантию с вышитым знаком главы Ордена. Камбер нагнулся, чтобы Йоханнес надел на шею только что принесенный нагрудный крест из серебра. Пристроив на макушке шапочку, прикрывавшую тонзуру, Камбер направился к сыну. Йоханнес отослал монаха и поджидал хозяина у двери, готовый его сопровождать.
Переоблачение Йорама заканчивалось. Один соборный служка возился с завязками сутаны; второй стоял с белым поясом наготове. В глазах сына Камбер увидел совершенное безразличие.
