— А откуда ты такое знаешь? — спросила девушка у Михала.
Тот сделал очередной глоток. Кофе был горячий, подпитывал злость.
— Потому что никто о подобном не рассказывал.
— А спроси: почему, — она взяла Михала за руку, из замкнутой кисти силой вытащила указательный палец и осторожно повела его к своему лицу. Михал позволил ей сделать так. Он прикоснулся ко лбу Эву Хартман. Лоб был холодным и твердым. Парень кончиком пальца нащупал квадрат с выступающими краями, отвел руку, потом приложил палец снова.
— Я попала в аварию, и вот такая осталась памятка. Я совершенно про нее забыла, пока не пошла в то странное место. И вот тут меня осенило. Люди вокруг засыпали, а мне хоть бы хны. Стояла там — и все. Потом вывела оттуда свою сестру. Уходят они оттуда без проблем. Три дня просыпалась, но теперь с ней все нормально.
Томаш поднял чашку, но до рта она не добралась. Он застыл, приглядываясь к Эве, и внезапно тело его расслабилось, как будто под кожу закачали воду. Он спросил, совершенно свободно:
— Если ты можешь заходить и выходить, тогда почему не поможешь другим, хотя бы людям из той школы?
Девушка вздохнула.
— То, что у меня кусок железки в голове, вовсе не означает, что я дурочка и отправляюсь на экскурсию. Вы там не были, так что и не знаете, как только войдешь туда, так всегда обещаешь, хоть золотыми пряниками будут тут кормить, лишь бы не возвращаться, — быстро говорила она, размахивая сигаретой. — Эти бедняги встали бы ко мне в очередь длиной в километр. Но сейчас ведь там поставили кордон, так что может быть кисло. С вами я разговариваю, потому что дело у вас горит, опять же, у вас есть бабки, а не заплатка на заднице.
Нижняя губа Томаша опустилась на сантиметр. Он сопел, переваривая слова.
— Остальное теперь зависит только от вас, — дополнила Эва Хартман.
И она усмехнулась. На ее жирном, преждевременно постаревшем лице цвела совершенно девчоночья улыбка.
— Кордон? А что с ним? — спросил Михал.
Улыбка Эвы Хартман еще сильнее помолодела. Сейчас она была чуть ли не детской.
— Не переживай. Можно войти, можно и выйти.
— Это тебе тоже пластинка в голове устроила? — буркнул Томаш.
Эва смяла банку и забросила ее в корзину на другом конце заведения. Безошибочно, на пару столиков дальше, так что кто-то даже присвистнул. Этот кто-то глянул на Эву, она на него, и больше уже никто не свистел.
— Ты подумай. Тебе шашечки нужны или ехать?
По телику уже передавали не матч, а местные новости. Камера прошлась по черному кварталу, по лицам паломников и маскам полицейских, чтобы задержаться на серьезном лице коменданта Цеглы. Тот что-то говорил, морщины на лбу говорили о серьезных идеях, только никто в забегаловке так и не узнал, что начальник над полицейскими хотел сказать вроцлавянам, потому что телевизор работал без звука, потому что бармен предпочитал видеодиски.
— Сколько? — спросил Томаш.
— Двадцать тысяч. Половина сейчас, половина потом.
Томаш скорчил маску игрока в покер, что-то просчитывая про себя. Михал развалился на стуле, избегая глаз Эвы.
— Если ее приведешь, получишь тридцать.
— Ты будто с евреем торги ведешь, — Эва закурила, выпустила дым Томашу в лицо, выдула губки, словно для поцелуя, — двадцати будет достаточно. Но вход туда стоит денег. Выкладывай бабки, или нечего и базарить. Вот тут, — она подала карточку, — мой номер. Не хотите верить, не верьте. А ты не не смотри на меня как на кусок дерьма. — Она указала пальцем на Михала. Не успел тот ответить, как девица наклонилась в их сторону и шепнула:
— Это вовсе не милая прогулка. Святой Вроцлав — это ад.
Она вышла в дождь. Томаш попросил еще кофе, но Михал вернулся с двумя по пятидесяти граммами водки. Та была теплой. Никто из них не отозвался ни словом, листок с телефонным номером лежал между ними. Они выпили свою водку и продолжали молчать. Томаш размышлял над тем, а можно ли такой девице вообще верить.
Томаш хотел договориться с Эвой у себя на квартире или в кафешке. Та отказалась, опасаясь того, что ее прицапают, такие дела необходимо устраивать в другом месте, где никто не подойдет, никто не подслушает. Где они могут быть сами. В Щитницком парке, неподалеку от Японского Сада, на мостике над речушкой, за пределами света фонарей. В одиннадцать вечера. Если нет, можете искать себе кого-нибудь другого, потому что она, Эва Хартман, может обратиться к любому из Несчастных, и ее примут с распростертыми объятиями.
— Половину сейчас, половину потом, — бурчал Томаш.
Заплатить Эве его уговорила Анна: «Это ведь только деньги, мы можем позволить быть обманутыми», — говорила она. — «А вот как бы ты себя чувствовал, если бы отказал?». А Томаш даже думать об этом боялся, так что они сунули сотенные банкноты в конверт, конверт он сунул в повешенный на шею туристский бумажник, и теперь не мог найти себе места: сначала у себя в квартире, потом у Михала. Спокойствие и тишина покинули его. Половина сейчас, половина потом.
— Что, жидишься? — спросил Михал.
