Нет, те боялись, но не дрогнули. Эва иначе — она оценила ситуацию, высмотрела между Несчастными прогалину и помчалась быстрее, чем можно было ожидать, судя по весу. Быстро, но недостаточно: культурист заступил ей дорогу, этого ей еще удалось обогнуть, но с другой стороны щучкой бросился усатый, схватил Эву за щиколотки, свалил на землю. Та пнула его ботинком по лбу, мужчина взвизгнул, отпустил девицу, но тут уже набежали другие. Бизнесвумен прижала лицо Эвы к земле, культурист выкрутил девушке руку.
— А мы предупреждали, — сказал он.
— Снова сделала это, — сообщил усатый. Он вырвал у Эвы фотографию и рюкзак. Тут он заметил, что Михал стискивает кулаки, а Томаш выставил перед собой свой моргенштерн — по-идиотски, словно меч. И он рассмеялся — то ли по этой причине, то ли по какой иной. После этого пригляделся ко снимку Малгоси.
— Вы же не рассчитывали на то, что она ее сюда приведет?
— Пластинка в черепушке, — фыркнул мужик в фуфайке. Эва вскрикнула, пробуя что-то сказать. Блондинка вонзила ей каблук между лопаток, и девушка замолкла.
Лысеющий человечек с длинными волосами обошел Томаша, похлопал по спине.
— Это уже не первый раз. А мы ведь предупреждали. — Он опустил глаза, прикусил губу. — Прошу прощения за то, что мы позволили ей дать вам надежду. Мне нужно было знать на все сто. Других она уже обманула. — Он кашлянул. — Честное слово, мы предупреждали ее уже много раз.
— К вам у нас никаких претензий нет, — прогудел культурист.
Маленький человечек заложил волосы за уши. Сейчас он выглядел так, будто бы только что слез с дерева.
— Хватит того, что вы просто не будете вмешиваться, — сказал он.
Эве уже связали руки, ее самоуверенность бесследно испарилась. Оставалось лишь плакать и одновременно пинаться ногами. Она ругалась и просила ее понять, но когда заметила в руке усатого длинную конопляную веревку с петлей на конце, разревелась словно ребенок. Эва уперла ноги в землю — не помогло. Тогда она начала бросаться в стороны. Ей стало ясно, куда ее тянут — к громадному дереву с толстой веткой, торчавшей под прямым углом метрах в трех над землей. Усатый уже перебросил веревку. Теперь Эва запищала как младенец.
— Нет, нет, ну послушайте же, все это не так, это они, а я не буду, больше не буду, честное слово, это они же хотели, вот скажите же им, я ведь и вправду бы пошла. — А потом уже только: «нет, нет, нет…»
Ей попытались надеть петлю на шею, Эва подняла плечи, и голова спряталась. За девицей тянулся след, темный и мокрый, видимый даже на голой земле. Кал… Михал вырвался вперед первым.
— Оставьте ее, — сказал он. Слабо, слишком слабо. Теперь вперед выдвинулся Томаш, уверенный в себе, спокойный, с моргенштерном в опущенной руке.
— Мне кажется, это уже наше дело.
Усатый продолжал свое дело, а Эва даже не видела, что происходит.
— А какое тебе, бля, дело, до какой-то сучонки?
Культурист легонько пнул девушку кончиком сапога. Он уже завернул рукава, по предплечью ползла змея.
— А никакого дела, — меланхолично ответил Томаш, — можете ее забрать и зарезать, но не тут и не сейчас. Я не хочу, не собираюсь становиться свидетелем убийства.
— Так уебывай…
Михал хотел было что-то сказать. Томаш успокоил его жестом. Потом вздохнул:
— Слишком поздно.
Эва зашлась в рыданиях. Она попыталась подняться, но ее еще сильнее прижали к земле. Через штанины ее брюк до самых щиколоток тянулись две коричневые полосы. Вонь добралась даже до носа Томаша. Какое-то время никто ничего не говорил. В темноте, среди черных фигур лишь моргали до смерти перепуганные глаза девчонки.
— Нас пятеро, а вас всего двое, — предупредил маленький человечек. Сейчас он встал перед Томашем и скрестил руки на груди. Михал встал рядом, а доктор Бенер обвел Несчастных очень даже не медицинским взглядом. Выглядел он сейчас крайне серьезно, словно бы что-то интенсивно подсчитывал в мыслях. И вдруг улыбнулся.
— Глупости. Вам необходимо следить, чтобы она не смылась; что касается меня — может убежать хоть сейчас. Вот вы, — указал он на бизнесвумен, — скорее всего и не подойдете, разве что задавите нас своими волосами. А вот ты, — обратился он к культуристу, — сейчас же испаришься.
Культурист двинулся на него и тут же застыл на месте, стиснув громадные кулаки. В его глазах пылала детская злость. А Томаш продолжал:
— Итак, вас всего лишь четверо. Четыре человека, настолько расхрабрившихся, что храбрости этой хватает на то, чтобы повесить бабенку, что правда — толстую и беззащитную. Четыре храбреца. Правда, когда гляжу на тебя вон, — указал он моргенштерном на человечка, — наверное, только три с половиной.
— Черт с вами, — заявил тот. Он отступил назад, присел рядом с Эвой. В его маленькой руке блеснуло лезвие.
— Я всего лишь порежу ей лицо, — прошипел он.
