— Если хочешь, могу отдать эти десять кусков тебе. Сделаешь с ними, чего тебе самому захочется. — Томаш ходил по комнате, ежесекундно поглядывая в окно, но еще чаще поглаживал себя по груди. — Беспокоит меня этот парк. Киска или нас желает бортануть, или сама чего-то боится. Впрочем, на ее месте я и сам полные штаны бы наложил. Каждый гоняется за тобой, деньги предлагает, так что я думаю, что и сам бы по паркам прятался. — Томаш скрежетнул зубами. — Ну да ладно, я на всякий случай тоже подготовился.
Из кармана куртки он достал черную телескопическую дубинку, взмахнул, та со свистом раздвинулась. Томаш провел рукой по поверхности оружия. Михал же водил глазами за черным твердым кольцом на конце дубинки и размышлял над тем, насколько будет больно, если врезать такой вот дубинкой, сможет ли Томаш ударить кого-нибудь, помимо себя, а если даже и нет, то что он сделает, если противников будет шестеро или даже один, зато с пистолетом.
— Зачем ей подставлять нас каким-нибудь, скажем, гопникам или другим бандитам, раз она может попросту умотать с бабками? Может, она все врет?
— Или попросту сумасшедшая? — Томаш спрятал дубинку. — Если кому вставили плитку в башку, он всегда творит какие-нибудь глупости. Я знаю, — фыркнул он, — сам врач! Вот угадай, что сказала Анна. Моя собственная жена сказала мне, знаешь что? — Он уселся на кровати, опирая голову на ладони, — что Малгося не вернется, но заплатить я должен. Не ради нее, а ради себя. Чтобы знать, что сделал все, что мог.
— В чем-то она права.
Томаш глянул на него скорчив страшную мину.
— В чем-то прав каждый. Но моргенштерн[74] я не оставлю.
— Чего?
— Эту палку. Тип, у которого я ее купил, сказал, что именно так она и называется. — Томаш глянул на часы. До него начало доходить, что та пара часов, отделяющая их от встречи с Эвой Хартман, это прикидка перед по-настоящему долгим ожиданием. — У тебя есть чего-нибудь глянуть? Хочется просто убить время.
— Чего-нибудь полегче, — досказал за него Михал и, не ожидая ответа, начал пересматривать стопку дисков. Большинство названий ничего ему не говорило, и он уже начал терять надежду, как вдруг обнаружил кое-чего для себя. «
Томаш смотрел и давился от смеха.
Эва Хартман стояла среди деревьев, все время поглядывая на дорогу. Только лишь в парке до Томаша дошло, что дождь уже не льет, впервые за много-много дней, зато тучи повисли еще ниже обычного. Можно было подумать, будто бы небо снижается, желая раздавить Вроцлав, или — по крайней мере — похоронить в тумане. Сам он чувствовал себя так, будто бы шел на собственные похороны.
Поприветствовали они друг друга без единого слова. Только рукопожатие. Девица глядела на них исподлобья, но — как пояснял сам себе Михал — она была настолько низкой, что по-другому и не могла. Все достали сигареты, и только лишь когда закурили, прозвучало первое слово.
— Бабки принес? — спросила Эва.
— Я как я могу быть уверенным, что ты меня не обуешь?
Томаш скорчил удивленную мину. Он понятия не имел, как сказал именно это слово.
— Ладно, проехали.
Михал вздохнул. Он стоял в тени, руки скрестил на груди и курил, не вынимая сигарету изо рта.
— Когда вернешься, я дам тебе тридцать.
— Никаких тридцати. Двадцать — самое то: половина сейчас, половина потом; я же говорила, что туда еще нужно пройти. А за красивые глаза и за барабан, — тут она ткнула пальцем Томашу в живот, — туда не пустят. Ладно, не ссы, через двенадцать часов увидишь свою дочку.
— Малгосю, — бросил Михал.
— Ну, Госю так Госю, — усмехнулась Эва, бросила взгляд в темноту между деревьями, после чего усмешка туг же исчезла. Девушка вытянула руку. Томаш отдал ей фотографию: Малгося, моложе на пару лет, стояла на фоне дачного домика.
— Тут портретная фотка, — подал он копию школьного удостоверения.
Эва покачала головой.
— Не переживай.
Так что Томаш не стал переживать и отдал ей деньги. Та спешно пересчитала, на глаз вроде бы все сходилось.
Бабки исчезли в рюкзаке.
— Туда я проскользну на рассвете. Вашу дочку приведу сюда.
Михал только хотел сказать, что Малгося ему вовсе не дочка, как из темноты появились Несчастные. Трое выскочило из-за деревьев, еще пара встала на дороге. Томаш с Михалом узнали усатого и деловую женщину. К ним в помощь: мужик в телогрейке и рукавицах, культурист с татуировкой на ладони и маленький человечек с зубами нутрии и волосами, торчащими проволокой вокруг проплешины на макушке.
— Не бойтесь, — сказал он в сторону Томаша с Михалом. Этот голос, глубокий и мелодичный, мог принадлежать кому-нибудь покрупнее.
