Итак, вначале необходимо "поставить ум глух и нем" "и имети сердце безмолвствующе от всякого помысла". Достигнув этого полного внутреннего молчания, ум начинает "зрети присно в глубину сердечную и глагола-ти: "Господи Мисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя". Эту молитву можно читать и сокращенно, особенно для новоначальных. "И тако глаголати прилежно, аще стоя, гще сидя или лежа, елико можно, да не часто дышеши"... Замечательно, что в этом напряжении внутренней молитвы нет места видениям, хотя бы горнего мира: "Мечтаний же зрака и образа видений отнюдь не приемли никако же, да не прельщен будеши". Если одолевают помыслы, хотя бы и благие, можно, оторвавшись от "умной" (т. е. духовной) молитвы, говорить молитву "усты". Но это допустимо тогда, когда "изнемогает ум зовый. и тело и сердце изболит". Тогда хорошо и пение, т. е. чтение псалмов и церковных служб, как некая "ослаба" и "успокоение". Но нельзя самовольно оставлять молитву (т. е. "умную), чтобы становиться за пение. "Бога бо внутрь оставль, извне призываеши". Это нисхождение в область "худейших вещей" (псалмы) Григорий Синаит называет прелюбодеянием ума.
Чудесно изображается божественная радость"умной" молитвы словами Исаака Сирина. "Вжигается воистину в тебе радость и умолкает язык . . . Кипит же из сердца присно радость некая ... и впадает во все тело пища пьяная и радование. Это состояние не что иное, как "небесное царство". Еще дерзновеннее изображает его Симеон Новый Богослов: "Кий язык изречет? Кий же ум скажет? Кое слово изглаголет? Страшно бо воистину страшно, и паче слова. Зрю свет, его же мир не имать, посреди келлии на одре седя; внутрь себе зрю Творца миру, и беседую и люблю, и ям, питаяся добре единым боговедением и соединяюся Ему, небеса превосхожду: и вем известно и истинно. Где же тогда тело, не вем ... И се Владыка ангелом равна показуетмяи лучше тех творит".
Следует думать, что русский пустынножитель, предлагая ученикам своим эти откровения греческих мистиков, руководился, хотя бы отчасти, и собственным духовным опытом, о котором избегает говорить.
Горестную невозможность постоянно пребывать на высотах молитвенного блаженства преп. Нил объясняет экономией любви: "да имут время и о братии упражня-тися и промышляти словом служения". Эта братская любовь, хотя и на низшей духовной высоте, составляет другую, к миру обращенную сферу его души, которая лишает его образ всякой суровости и сообщает ему большое земное очарование. Для этой любви он находит потрясающие, свои - не греческие - слова. "Не терплю, любимче мой", пишет он святому Кассиану, "сохранити таинство в молчании; но бываю безумен и юрод за братнюю пользу". Поразительны самые обращения его посланий: старцу Герману, "присному своему любимому", "братиям моим присным" . . . .неизвестному по имени:
"О любимый мой о Христе брате и вожделенный Богу паче всех" . . . Любовь преп. Нила исключает осуждение, хотя бы вытекающее из ревности о добродетели. Расходясь в этом совершенно с Иосифом Волоцким, он пишет ученику своему Вассиану, который очень нуждался в подобном назидании: "Сохрани же ся и тщися не укорити ни осудити никого ни в чем, аще и не благо что зриться". Понятно, что преп. Нил, при всем его гну-шании ересью, о котором свидетельствует сохранившееся его "исповедание веры", не мог сочувствовать казням еретиков. Впрочем кроткая любовь Нила не исключает мужественного стояния за истину: "Несть убо добре еже всем человеком хотети угодно быти. Еже хощеши убо избери: или о истине пещися и умерети ее ради, да жив будеши во веки, или яже суть на сласть человеком творити и любим быти ими, Богом же ненавидимым быти". Такая готовность к свидетельству истины обрекала Нила и учеников его на скорбный и мученический путь.
ПРЕП. ИОСИФ ВОЛОЦКИЙ.
Северный монашеский поток, излучаемый обителями преп. Сергия и Кирилла, дал Руси большую часть ее святых. Несравненно менее богат духовно, но более влиятелен исторически оказался южный поток Троицкой лавры, покрывший монастырями московский край. Симонов и Спасо-Андроников монастырь на Москве, монастыри в Серпухове, Звенигороде, Голутвине, Боровске окружили Москву кольцом троицких колоний. Северные пустынножители искали уединенного созерцания, московские ученики преп. Сергия стремились осуществить идеал совершенного общежития. Лишь Кирилл Белозерский, подобно самому Сергию, нашел счастливое равновесие этих двух монашеских идеалов.
