Быт отца Алексия в монастыре был крайне скромным. Он занимал келию в угловой башне, рядом с лесом, так что ветви деревьев касались его окна. Ел мало, даже чай лишний раз не пил, строго соблюдал посты. Если в монастырь приезжали почетные гости, на устраиваемые для них обеды он не ходил. Да и вообще старался никак не выделяться среди братии. К своим духовным дарам относился не без иронии, говорил о себе: «Поставили старцем, ну и буду старцем». Позже отец Алексий называл себя «миниатюрой Оптинских старцев», намекая на свою несопоставимость с масштабом Оптинских гигантов духа. Но это было, конечно же, проявление глубокого смирения. ...Резкий взлет известности отца Алексия в качестве старца начался в феврале 1906 года. Это было связано с печальным обстоятельством - кончиной старца Варнавы Гефсиманского (Меркулова, 1831-1906, прославлен в лике преподобных в 1995 году). Многие из духовных чад старца Варнавы направились за утешением в Зосимову пустынь. Однако, приехав туда, узнавали печальное известие - отец Алексий болен, причем так тяжело, что находится при смерти. У него началось крупозное воспаление правого легкого. Из сырой угловой башни его перенесли в игуменские покои. Врачи откровенно говорили о близкой смерти, братия плакала, прощаясь с любимым старцем. Но после того, как в Великий четверг (12 апреля) его соборовали, он неожиданно пошел на поправку. И с этого времени принимал всех, кто приходил к нему за советом и помощью.
После выздоровления отец Алексий перебрался в специально построенный для него деревянный домик. Его подробное описание сделал духовный сын отца Алексия, отец Илия Четверухин (1886-1932): «Избушка состояла из небольшой передней, которая с правой стороны была отгорожена занавеской и служила для батюшки кладовой, буфетной и умывальной. Там находился стенной умывальник, висело полотенце, хранилась посуда, чай, сахар, печенье и т. п. Налево от сенец была дверь в приемную, которая была и столовой, и молельней. В левом переднем углу стоял угольник с семейными и другими иконами в ризах. Тут находилось и служебное Евангелие, крест и металлическая кадильница. Перед угольником стоял аналой с богослужебными книгами, покрытый епитрахилью, с левой стороны аналоя на стене была сделана большая полка для лампы и расположения там развернутых богослужебных книг на время совершения молитвенного правила, так как на аналое они все помещаться не могли. Вдоль стены, на которой была полка, стоял диван, а перед ним стол. Тут и угощал нас, бывало, батюшка. Самовар ставили мы, но иногда неудачно, а в это время батюшка расставлял на столике посуду, доставал чай, сахар, угощение, баранки, сушки, сухарики. Потом, бывало, спросит нас, как у нас дела. Если наши дела с самоваром были уж очень плохи, то он вмешивался, дела начинали улаживаться, и самовар вскоре бы готов. Не помню, кто именно брал самовар и ставил его на стол. Горящую лучинку батюшка всегда опускал в самовар сам. Потом мы устраивались на диване, а батюшка хозяйничал, разливал чай, угощал, беседовал на разные темы. Это бывало всегда с двух часов до вечерни. Если никто больше не приходил, беседа была более практического характера; если собиралась целая компания разных людей, разговор был общего характера. Батюшка был всегда ласков, приветлив, добродушен.
На стенах приемной комнаты висели картины-гравюры. Помню из них следующие: “Пастыря Иисуса” художника П. П. ркера, “Агарь в пустыне” масляными красками, “Христос отрок” Гофмана. Направо от приемной, впереди, шла дверь в спальню, которая была и кабинетом, там против двери стоял письменный стол, над ним висела фотографическая группа с батюшкой, когда он еще был пресвитером Успенского собора. Направо от двери по стене стояла батюшкина кровать. Батюшка спал не раздеваясь, в подряснике и в сапогах, чтобы легче было вставать на молитву.
Книг у батюшки лежало на столе и этажерке много. Среди них я заметил и запомнил “Настольную книгу для священнослужителей” С. В. Булгакова, “Собрание церковных поучений для простого народа” священника Стратилатова, учебники по Закону Божию. В спальне было три окошечка, в приемной одно».
Добирались до Зосимовой пустыни по железной дороге -ехали до станции Арсаки, а потом лошадьми. Дорога подводила к северной стене обители, к величественным Святым вратам, где были устроены две въездные арки и надвратный храм Всех Святых. Приезжие останавливались в двухэтажной каменной гостинице, окна номеров которой выходили на густой ельник. Гостиницей ведал монах отец Иннокентий, который сам встречал всех паломников, размещал их в номерах и подавал в комнаты чай с баранками. В гостинице всегда было тихо, шумели только самовары, закипавшие в келии отца Иннокентия. А между тем все номера были обычно заняты, их бронировали заранее, по почте. Рано утром отец Иннокентий обходил комнаты паломников, стучал в двери и нараспев говорил: «Время пению и молитве час».
