– Десятый час минул. На покой пора, дорогие гости!
– Рано, Олимпиада Модестовна. Прислушайтесь к песне. Опять новую запели. А ведь завтра у них рабочий день, и начнут его чуть свет.
– Ольга Степановна, певуний, как и нас, луна баламутит. Поют молодухи с девками, а они и без сна на работу злые. Возле золота во всяком жадность заводится.
– Судить про лунную баламуть не берусь, но убежден, что певуний возле реки злостно грызут комары, – произнес доктор Пургин.
– Слышите, господа, сколько грусти в песне? – спросила Койранская.
– Грустные песни на приисках теперь в моде, Ольга Степановна.
– Почему, Нина Васильевна?
– Мне лично кажется, что песенной грустью женщины отгораживают разум от душевного страха.
– Что пугает их душу?
– Видимо, то же, что и всех нас. Россия живет ожиданием в будущем чего-то неведомого. Вот у женщин раньше всех и заводится страх перед ожидаемой неизвестностью.
– Что вы, Нина Васильевна. Допускаю, что у женщин на промыслах может появиться тревога, но только не страх. Подумайте, чем можно вообще испугать русскую женщину после буквально страшного исторического пути государства? Убеждена, и снова повторяю, что женское мужество одинаково с мужским, а порой даже выше. Скажите, чем можно их испугать?
– Как чем? – резко спросила Олимпиада Модестовна. – Простите, что вклиниваюсь в разговор. Необдуманно отнимаете у женщин наличие страха. Аль мало натерпелись они всякого за последние годы смуты в империи? Не успели, обревевшись, отереть слезы после войны с японцами, как новый страх окатил с головы до пят от бунтарства мастеровщины против государственной власти. По нашим бабам вижу, как их разум леденит страх. Понимают, что от бунтарства опять на их долю выпадут гробы да слезы. Вот бабы и мечутся в страхе, иной раз от собственной тени. На всех промыслах злобятся бабы от страха. Потому лучше мужиков сознают, что бунтарством против царской воли райскую жизнь не наладить. У баб в чем главная нужда? В семейном покое. А мастеровые мужики лишают их этого покоя. Потому рабочих всякие ученые умники-разумники дурными поучениями с доброго пути сбивают. Внушают им, что, дескать, у рабочего люда жизнь без свободы тяжелая. Внушают, что виноваты в том перво-наперво дворяне да всякие богатеи хозяева, душой и телом преданные царю-батюшке.
– Олимпиада Модестовна…
– Слушаю, Ольга Степановна.
– Женщины вместе с мужчинами мечтают о свободе, так же как в прошлом веке вместе мечтали освободиться от крепостного права. Мечта прошлого века сбылась.
– Нонешняя, даст бог, не сбудется! – сказала, перекрестившись, Олимпиада Модестовна. – Вспомните, как за ужином Нина Васильевна правильно говорила: «Женщина должна быть верной спутницей мужчины только в семейном кругу, и незачем ее во всякие смуты впутывать».
– Я с этим не согласна. Нина Васильевна, говоря так, умышленно старалась забыть незабываемое, а именно, что женщины в минувших революционных беспорядках были рядом с мужчинами.
– Я этого, Ольга, не отрицала. Я только твердо убеждена, что главное назначение женщины в жизни – это беречь нерушимость семьи и воспитание детей. От этого зависят величие и покой России со всеми сущими в ней народами.
– Мне нравится, что у вас почти на все свое убеждение. Вы твердо убеждены, что Россию больше всего любят крестьяне.
– Несомненно. Они родоначальники рождения Руси, вот и любят ее землю-кормилицу. Разве не крестьянство, одетое в солдатские шинели, отдает жизнь под лозунгом «За веру, царя и Отечество»? Сколько крестьянских душ не вернулось с полей сражений в Отечественную войну? Наконец, сколько их осталось на сопках Манчьжурии?
– Нина Васильевна, – обратился Новосильцев. – Действительно, крестьянство заслужило вечную славу патриотов, изгоняя из России армаду Наполеона. Тогда в России не было рабочего класса. В кузницах горного Урала еще только перековывали крестьянские сознания в разумы работных людей. Но на сопках Манчьжурии в солдатских шинелях так же умирали и рабочие. Именно живые рабочие, любя Россию, и заговорили голосом своего класса в пятом году.
– Нина Васильевна, мне трудно поверить, что женщины живут во власти страха после того, как повидала женщин на промыслах и на заводах Урала, – говорила Койранская. – Олимпиада Модестовна, скажите, чем можно испугать, к примеру, Людмилу Косареву?
– Лягушкой! – засмеявшись, ответила Олимпиада Модестовна.
– Шутите?
– Какие шутки! Косарева ухорез-баба. С ней даже мужики стараются не связываться, а лягуш боится до поросячьего визга. Не поверите мне – у нее самой спросите. Она баба правдивая и отпираться не станет. Любой страх, Ольга Степановна, и для бабы страх. Одначе пойду спать. Вадим Николаевич про пятый годок помянул. У меня от этого бессонница. От греха лучше уйду. Да и вы бы шли моим следом на покой. Недосказанное седни завтра доскажете. Покойной ночи.
Дойдя до двери в столовую, Олимпиада Модестовна остановилась:
– Софушка, подкинь гнилушек в жаровни. Комарье в силу вошло.
