– Вот что, барыня. Ты спесью дворянской меня не запугивай.
От услышанного гостья вздрогнула.
– Чую твои мысли. Перепугалась, что внучка за дворянством сына потянулась? Испугалась, что сим она нарушила твои личные виды на сына, потому водилось у тебя желание по-иному обладить его семейную судьбу? А почему меня не спросишь, довольна ли я, что Софья в дворянина влюбилась? Почему не спросишь, о чем думала, узнав, что Вадим Николаевич в Софью влюбился? А ведь грешным делом думала, что он свою родовитость хочет приукрасить возле золота Сучковых.
– Как ты смеешь?
– Слава богу, поняла мой высказ до самого дна. Хорошо и то, что сама в разговоре на ты перешла. Теперь договоримся без лишней вежливости. Спрашиваешь, как посмела о твоем сыне плохо подумать, а как же ты осмелилась ко мне для разговора приехать? Не скрою. Недовольна я, что Софья полюбила Вадима Николаевича. Но я сердечнее тебя оказалась. Разумом придавила недовольство, поняв, что невольна становиться поперек дороги девушки к счастью. Поняла, хотя в наш купеческий род тоже первый дворянин хочет втиснуться. И у нашего купецкого рода есть свои родовые каноны. Но ноне, видать, любые каноны могут порушиться.
Олимпиада Модестовна прошлась.
– В сыне твоем нет твоей черствой гордыни. Тебя она вон до чего довела, что без ведома Вадима Николаевича ко мне прикатила.
– Да, Вадим не знает, что поехала к вам.
– Добро! Пусть и останется наш разговор для него тайной. Внучке скажу, что госпожа Новосильцева наезжала ко мне, чтобы знакомство свести. То же самое и ты сыну скажи. Как мы друг другу понравились, это наше личное дело. А коли любишь сына, то не становись дворянской спесью ему на пути к счастью с Софьей.
Олимпиада Модестовна, улыбнувшись, снова заговорила с гостьей на вы.
– Кратким выдался наш разговор, но вразумительным. Гостить на Дарованном сейчас не уговариваю. Чую, откажете мне в такой чести. Желаю счастливого пути. До экипажа лично провожу. Лихом прошу не вспоминать. Какая есть, вся на виду в старости. Пойдемте, Мария Владиславовна.
Распахнув дверь из гостиной, Олимпиада Модестовна, пропустив в нее гостью, вышла следом…
В природе Южного Урала сентябрь не скупился на разноцветие осенних красок.
Студенели утренники, а от этого обильные росы на пожухлых травах. Листва в крапинах желтизны, опадая, шуршит под ногами.
На Дарованном прииске на холме березы в парчовых кафтанах. Как богатыри сторожевые, среди них матерые ели. На закатах в тоскливое карканье ворон с назойливостью вплетается деловитое, но утомительное по суетливости стрекотание сорок…
Анна Петровна Кустова, приехав на Дарованный, застала хозяек за утренним чаем.
– Тебя, Анюта, прямо сказать, будто подменили. Была приятная обликом, а теперь того лучше. Но на тебя серчаю! – высказывалась Олимпиада Модестовна, отпивая горячий чай из блюдца, скашивая добродушный взгляд на гостью. – Серчаю разумом и сердцем. Ведь эдакое дело со своей судьбой сотворила, а от меня сотворенное скрыла. Грешно так поступать! Вспомяни, как раньше иной раз с душевной тягостью ко мне кидалась и завсегда находила своим любым поступкам мое сочувствие, иной раз и вовсе неправильным. Верно говорю?
– Куда верней.
– Вспомяни и то, как при Софушке предостерегала тебя супротив миасского учителя и, выходит, оказалась права.
– Про это лучше помолчим. Любая баба может на ровном месте оступиться, когда в сердце перебои.
– Тогда сказывай, как живешь. Сама глаз к нам не казала, но слухи про тебя нас не миновали. Слыхали, не надышитесь друг на дружку.
– Улыбаясь, сижу перед вами, стало быть, счастлива.
– Явилась нежданно.
– Завсегда так. Раз, и подалась, куда вздумалось.
– Погостите у нас? – спросила Софья Сучкова.
– Рада бы. Поговорить о многом надобно. Но не могу. Петр мой без меня – дитя малое. Лишний раз шагнуть боится. У вас неспроста оказалась. Невесту привезла. Башкирка. Аминой кличут. Девка втюрилась в вашего старателя Зуйкова, да так шибко, что даже веру Христову ради жениха приняла. Знаешь, Софьюшка, того Зуйкова?
– Нет.
– И то зря спросила. Где тебе знать про Зуйкова в твоем нонешнем положении. Вижу, вся с головы до пяток в обхвате иных забот.
– О чем вы?
– Да о том, отчего на щеках разом алый цвет разлился.
– Неужели знаете?
– Как не знать. Где бабье сословие водится, там у Анны Кустовой везде уши. Радуюсь за тебя. Правильно поступаешь. Счастье к трусливым не льнет. Вот я как к счастью с Петром шагнула? Разом! Кинулась к нему от нежданного горя! Осмелилась на то, о чем зарекалась даже вспоминать. А ты, Софьюшка, молодчина. Поверить трудно, что такого человека к себе приманила.
– Бабушка этим недовольна.
– Она всем недовольна. Глядя на себя в зеркало, и то ворчит. Ты к ней снисходи. Под старость в любом человеке недовольство, как седина заводится.
– Ох, внучка, внучка. Горазда плести на бабку напраслину. Так скажу, Анюта! На слово верь! С лихим внучкиным молодым самовольством смирилась. Разумом смирилась, а сердцем тревожусь. Кто знает, как у Софушки жизнь с Новосильцевым обернется.
– Сами спарились, сами споются.
– Так он старее Софушки.
