– Такому только радуйся. Наскакался козлом мужик. По пятам станет за молодой женой после венца ходить.
– Легко судишь.
– Зато правильно. Теперь поняла, что раньше по пути к счастью напрасно боязливо оглядывалась. Сейчас напролом иду.
– Сызнова не ошибись.
– Нет, Олимпиада Модестовна, возле меня теперь мужик преданный, а главное, истосковавшийся по счастью. Мы друг другу споткнуться не дадим, в четыре глаза на жизнь смотрим. Еще должна тебя, Софьюшка, поблагодарить, что проворным купчишком обзавелась. На промыслах бабы и девки без устали о нем языками чешут. Дымкин Осип и тот его хвалит.
– Ему-то какое дело до Бородкина? У тебя какие дела с ним, Анюта?
– Зависть Дымкина гложет, что у вас эдакий Бородкин. Глядите, чтобы не сманил.
– Не видать ему Бородкина, как своих ушей.
– Дел у меня с Дымкиным нет никаких. Заезжал к нам. Прииски наши с его угодьями рядом.
– Зря приветишь такого гостя. Охмурит твоего Петра.
– Что ты! Дымкина, Олимпиада Модестовна, я еще тогда раскусила, как гнилой орех, когда он подле тебя мелким бесом крутился.
– Ладно! Промашку ту за собой признаю. Было дело. Не тем глазом на мужика глядела. Галантным обхождением меня подкупил.
– Петру моему Дымкина со всех профилей обрисовала и наказала без меня с ним в беседы не встревать. Петр у меня послушный.
– Что и говорить. Всех умеешь к послушанию приводить.
– Да не язви. Знаешь, один не послушался, но горем, как горячей смолой, ошпарил.
– Бабы на приисках на тебя в обиде.
– Обида не бабий гнев. Вот он страшен.
– Обижаются, что из-за собственного семейного счастья стала о них позабывать.
– Зря беспокоятся. О дельных бабах и теперь помню, а дурехам самая ласковая нянька не подмога. Ты сплетни не слушай. О внучке думай. Хват девка, даже Гришин на нее мне жаловался, что своими новшествами на приисках его старательниц к себе сманивает.
– И вы верите Гришину? – удивленно спросила Софья.
– Верю, что бабы сами уходят. Да как не уходить, когда у тебя купчик о бабьих мечтаниях заботится. Уж на что я со своими старательницами в ладах, но они все равно за ситцами на твои промыслы подаются. Дошлая ты, Софьюшка, раскумекала, в чем для баб приманка. С верой в счастье по жизни идешь.
– Беда только, что без оглядки.
– Ох и язва же ты, Олимпиада Модестовна! Правильно поступает. Вперед смотрит, надеясь, что беду за спиной душевным наитием учует. Жизнь нынче у людей из нырка в нырок. Всяк норовит на свой манер с судьбой толковать. В разнобой настрой разума люди налаживают, не считаясь с волей всякого большого и малого начальства. Самые захудалые бедняки, и те мечтаниями обзаводятся. От этого у них ум за разум заходит, ввязываются они в опасные споры с царскими законами. До крови спорят, а с заветными мечтаниями не расстаются. Думали вы, почему так? Я думала и поняла, что устал простой народ от всякой кутерьмы житейской с бесплодной надеждой да от зудливых корост всякого душевного мучительства. Ну, понятно! Беднякам положено тянуться разумом к радости, но ведь и господа, в чьих руках власть над бедняками, нынче тоже мечтаниями об иной жизни обзаводятся.
Олимпиада Модестовна слушала Кустову, покачивая головой и покашливая, и наконец, тяжело вздохнув, перебила гостью:
– Должна тебе сказать, Анюта, чтобы ты про всякие людские мечтания думала только про себя. Слов на язык ни о каких бедняцких возмечтаниях не клади, потому не дай Господь дойдет слушок до жандармов.
– Доходил уж.
– И обошлось?
– Не оказалось у них доказательств о моей крамольной виновности. По живому живу, Модестовна, вот и кладу на язык мечту о людском стремлении к радости вместе со всеми. Ноне вся Россия про вольность думает на разный манер. Вот и я не отстаю. Все в империи чем-то встревожены, и во мне такая же тревожность заводится, оттого и думаю вслух.
– Да какое тебе дело до бедняцких тревог?
– Потому сама в землю росток от бедняцкого корня пустила.
– Упреждаю, Анюта, думай про себя. Я, милая, тоже не без дум живу.
– Призналась, что и у тебя водятся мысли, кои вразрез с нонешними порядками.
– Бог с тобой! Думы у меня самые бабьи, а теперь и они переводятся. Скажи лучше, что дочь пишет, Анюта?
– С отцом она переписывается. Он ее выпестовал без моей ласки. Не нашли мы друг дружку.
Кустова перевернула чашку вверх донышком.
– За угощение благодарствую. Переночую у вас. Теперь, Софьюшка, дозволь пройтись по прииску. Хочу на знакомых бабенок поглядеть. Об Косаревой соскучилась. Но главное, по наказу Петра, должна ладом паровые котлы оглядеть. Луку Пестова надо о многом поспрошать. Его совет тоже золото. Как старику можется? Довольна им?
– За спиной Луки она, как у Христа за пазухой.
– А теперь настала и твоя очередь вспомнить, Олимпиада Модестовна, как была недовольна тем, что внучка его к себе приблизила.
– Так говорила тебе, что со всем нонешним в нашем роду смирилась. Потому внучка упрямством в отца.
– Извиняй меня: вечерком еще потолкуем, о чем сейчас не успели…
