– Бабушка, о чем вы?
– Да все о том, что завелась у нас страшная крамола. А ведь как тебя наставляла быть с народишком построже. А ты не слушалась. Всякими добрыми заботами избаловала людишек. Не верила мне, что приисковый народишко признает только твердую руку. Что же теперь будет, господин Тиунов?
– Успокойтесь, Олимпиада Модестовна. Заверяю вас, что мы сумеем во всем разобраться. Конечно, Софья Тимофеевна вела себя с рабочими не совсем правильно.
– Господин Тиунов, разрешите взглянуть на листовки, – попросил Новосильцев.
– Сделайте одолжение.
Тиунов передал Новосильцеву лежавшие на столе листовки.
– Как видите, Софья Тимофеевна, именно вашей неопытностью и воспользовались подпольные революционные негодяи.
– Интересно, господин Тиунов.
– Что именно, Вадим Николаевич?
– Эти листовки идентичны с листовками, найденными у Гришина.
– Не удивительно. Они слишком стандартны по всей глупости.
– Не скажите. Вот содержание этой совсем не глупое. Взгляните.
Тиунов взял листовку от Новосильцева, прочитав ее, пожал плечами.
– Кажется, Вадим Николаевич, вы правы. Эти листовки одинаковы по содержанию с изъятыми у Гришина. У вас прекрасная память.
– Посему можно предположить, что подмет их на прииск Дарованный произведен одной и той же рукой.
– Вполне вероятно. Важно узнать, чья это рука. И еще вопрос, подмет ли это. А что, если на промыслах завелась тайная революционная ячейка? Но мы узнаем. Добьемся сознания арестованных. Я не напрасно захватил сюда следователя Мордюкова, человека в таких делах опытного.
– Вы правы, ротмистр. Мордюков человек опытный. Я уже был свидетелем его опытных рук.
– Что вы хотите сказать, доктор?
– Что он хороший костолом.
– Ну что вы, доктор. Это добрейший человек, притом тонкий психолог. Опасно судите о людях.
– Но правильно. Уже дважды сшивал сломанные им челюсти. Хотите, чтобы привел вам доказательства? Где, когда и кого он уродовал при допросах?
– Не верить вам у меня нет основания. Если это действительно так, то слышать это очень прискорбно. У меня до сих пор о Мордюкове было другое мнение.
– Такие, как Мордюков, вам необходимы для раскрытия очагов политических преступлений. Но ведь должна же и при вашей работе существовать элементарная человечность.
– Поговорим, доктор, об этом в другой раз. Давайте не говорить о мрачных делах при дамах. Согласитесь, что у Мордюкова тоже самые обыкновенные нервы.
– Но я слышал, как он причисляет себя к интеллигенции. Неужели ему это дозволено?
– Разрешите войти?
Сидевшие за столом обернулись на вопрос, произнесенный хриплым голосом. В столовой стоял вошедший следователь Мордюков, крайне неопрятно одетый в помятый синий мундир.
Он невысок ростом, с брюшком. На одутловатом лице яблоки пухлых щек.
– Господин ротмистр, довожу до вашего сведения, что результаты обыска дали мне право остановить все работы на прииске сроком пока на две недели. Народ из бараков выпущен, ибо мужикам, да и бабенкам после вчерашних именинных торжеств муторно с похмелья. А вы, как вижу, кофем угощаетесь? Может быть, и мне разрешите?
Не ожидая приглашения хозяек, Мордюков сел за стол рядом с Ниной Васильевной. Олимпиада Модестовна налила ему кофе. Принимая из ее рук чашку, следователь метнул взгляд в сторону доктора Пургина, смутившись, пробурчал:
– Не ожидал, доктор, встретиться с вами при данных обстоятельствах.
– Мои встречи с вами всегда нежданны и при неприятных обстоятельствах.
– Почему, доктор? Вы мною чрезвычайно уважаемы.
Софья, слышавшая отзыв Пургина о Мордюкове, внимательно разглядывала его. Ее внимание остановил на себе его лысый череп с конусным заострением на темени. Не миновало ее внимание и то, что правый глаз следователя сильно прищурен, а острый взгляд левого по-крысиному злой, будто так и говорит – не сделаешь так, как хочу, могу укусить.
Размешивая в чашке кофе, отхлебывая с ложки напиток, Мордюков, уставившись на Глинскую, склонив голову, почтительно произнес:
– Осчастливила судьба встретиться с вами в обычной жизни. Помню вас! Хорошо помню! Видел вас в Александринке в «Грозе» Островского. Памятный спектакль. Видимо, гостите в наших краях?
– Нет. Просто обосновалась на жительство в Сатке.
– Не хочется верить. Променяли столицу на уральское захолустье? Я бы этого никогда не сделал. Но вы женщина. У женщин все душевные эмоции странны, особенно у такой одаренной, каковой являетесь вы, по-моему сугубо личному мнению.
– Но ведь вы, господин Мордюков, знаете, почему я здесь?
– Конечно, кое-что слышал. Должность у меня такая. Слышал, что будете радовать своим искусством саткинских обывателей. Может быть, иной разок и я, грешный, приобщусь к лицезрению вашего таланта. Чуть не забыл, господин ротмистр. Мною отдан приказ об аресте цыганки Эсфири, исхлеставшей плетью урядника.
– Она права. Заступилась за ребенка, которого урядник избил нагайкой, – возбужденно сказала Нина Васильевна.
– Милая барышня! Не избил, а только разок хлестнул. Был урядник верхом и не рассчитал точность удара. Мальчонка просто жертва несчастного случая.
– Удар опасный. Мальчик может не выжить.
