– Это сколько же каратиков в камешке алмазном?
– Да будто возле шести.
– Какая игра! Видать, голубой воды?
– Нравится вам, Савва Палыч?
– Да разве может такая вещица не нравиться?
– Вот и возьмите в виде задатка, пока разживусь деньгами.
– Господь с вами! Да разве могу!
– Как подарение от меня возьмите, только освободите от позорной беды.
Олимпиада Модестовна поспешно сняла с пальца кольцо и протянула Мордюкову, а он, не менее торопливо взяв его из руки старухи, сунул в карманчик жилета.
Софья, распахнув дверь, вошла в гостиную, подойдя к креслу с бабушкой, смотря в упор на Мордюкова, от волнения с трудом сказала:
– Верните бабушке кольцо! Или сейчас разбужу всех в доме и скажу, что занимаетесь вымогательством.
Мордюков, втянув шею в плечи, встал. Растерянно глядя на Софью, достав из карманчика кольцо, положил его на ломберный столик возле канделябра. Быстро направился к двери, но все же остановился и, зло глядя на Софью, заговорил:
– Подслушивать, мадемуазель, неприлично. Никто вам не поверит, что Мордюков способен на вымогательство. Но все же жаль, что необдуманно вмешались в наше благородное начинание с Олимпиадой Модестовной. Могли обойтись одним колечком, а то ведь не приведи Господь, какой убыток потерпите. Покойной ночи, Олимпиада Модестовна!
От последних слов, сказанных Мордюковым, старуха порывисто поднялась из кресла, оправившись от оцепенения, охватившего ее после появления внучки в гостиной.
Оглядев внучку ненавистным взглядом, Олимпиада Модестовна шагнула к ней со сжатыми кулаками, выкрикнув:
– Дура! Безмозглая кукла! Что сотворила? Слышишь, о чем спрашиваю?
Софья, не отводя глаз от старухи, спокойно ответила:
– Слышу! Не кричите! В доме посторонние люди!
– Наплевать мне на них. Это они тебя в дуру превратили.
Старуха, еще шагнув к внучке, замахнулась, но Софья с прежним спокойствием предупредила:
– Если ударите, дам сдачу!
Старуха, попятившись, метнулась к окну, но натолкнувшись по пути на кресло, постояла минуту в растерянности, как будто не зная, что сказать, что же сделать. Из ее глаз текли слезы, закрыв лицо руками, выбежала из гостиной, а вбежав в опочивальню, с истерическими криками упала на кровать, содрогаясь в рыданиях.
Софья, погасив в гостиной свечи, вошла в бабушкину опочивальню, плотно прикрыв дверь. Налила из хрустального графина в стакан воды, накапав в нее успокоительные капли, подойдя к кровати, тихо позвала:
– Бабушка!
Старуха, испугавшись зова, подняла голову, но, увидев перед собой Софью, тотчас зарыла лицо в подушках, выкрикивая:
– Что с нами будет? Погубила честь Сучковых.
– Выпейте капли, бабушка.
– Уходи! Вон отсюда! Нет у меня внучки, погубительницы родовой чести!
– Выпейте капли, бабушка!
Настойчивость холодного голоса Софьи заставила старуху сесть на кровати, боязливо ощупав взглядом темные утлы комнаты, начать креститься. Потом она встала.
– Выпейте, бабушка! Прошу!
Старуха выпила содержимое стакана, дошла до переднего угла с иконами, освещенными огоньками трех лампад, запрокинув голову, со стоном опустилась на колени, после каждого креста кладя земные поклоны.
Софья, поставив стакан на тумбочку возле кровати, подняла старуху с колен, усадила на кровать. Старуха, обливаясь слезами, смотрела на Софью, с трясущихся губ срывались слова:
– Что будет с нами, Софушка? А все ты со своими столичными повадками. Здесь Урал! На нем для нас любой чиновник большое начальство над твоей судьбой, потому на его фуражке кокарда. Колечко заставила бабушку пожалеть. Да уж не шибко дорогое по цене. Колечко пожалела, так теперь десятками тысяч станешь платить. В кого такой скупердяйкой уродилась? Думаешь, бабка на стрости вовсе без ума. Знаю, как надо от царских жуликов откупаться. Мордюков в силе. Он бы за колечко вызволил из беды.
– Успокойтесь, бабушка! Благодарить станете, что уберегла вас от взяточника. Думали, возьмет бриллиантовое и разом освободит от ответственности за происшествие на прииске. Понять должны, что такие, как Мордюковы, сами делают всякие происшествия на промыслах с надеждой на страхе хозяев поживиться.
– Не успокаивай меня. Ославила ты своим поведением добрую честь Сучковых. Ославила вконец! Господи, да как же дозволил дуре отдать в руки такие капиталы преогромные! Да ради чести нашего рода я готова хоть сейчас все свои ценности отдать.
– А чем наша честь запятнана мной?
От вопросов Софьи старуха истерично вскрикнула, зашевелила губами, но, ничего не сказав, залилась слезами, колотя себя в грудь кулаком правой руки.
– Жду, бабушка, ответа на вопрос.
– Бумажками незаконными, найденными на промысле. За них тебя в Сибирь, а все имущество до последнего ржавого гвоздя в казну отберут.
– Вот когда станут пугать Сибирью, тогда, может быть, я начну откупаться. Слышите, что говорю? За свое богатство, за всякую его копейку стану откупаться, но не перед Мордюковым.
– Крестись, Софушка, что не пожалеешь денег ради чести Сучковых.
– Сказала, если наступит такая необходимость. А сейчас пришлю Улю, чтобы раздела вас.
– Сама в платье меня укрой одеялом. Ульяну не зови, нельзя ей увидеть меня такой зареванной.
