– Чего же сначала не сказал, что не спрашивала про Воронью речку?
– Позабыл!
– Трусишь, Калистрат? – спросил Дымкин.
– Трусить не трушу. Потому чужую волю выполняю. Но что перед молодой хозяйкой растерянность испытываю, скрывать не стану. Особливо теряюсь, когда недоверчива к цифрам в «золотой» книге.
– Хорош! Перед девкой скис, растеряв весь житейский опыт.
– Знает она, Осип Парфеныч, про многое, что на промыслах творится. Про такое знает, про что вовсе и не положено ей знать. Ломаю голову, от кого успела дознаться за такой краткий срок пребывания в родительском доме.
– Чую, что не тепереча она обо всем дозналась.
– А ежели яснее скажешь, Модестовна?
– Говорю, чую. Знала бы, так сказала без загадок.
– Позвольте высказать? – попросил Зайцев. – Допускаю возможность, что неведомый человек обо всем поведал ей весть в Санкт-Петербург.
– Да ты что? – удивленно произнес Дымкин и перестал ходить. Встретившись с взглядом Олимпиады Модестовны, понял, что и она готова согласиться со сказанным Калистратом Зайцевым. – Да мыслимо ли такое?
– Мыслимо, Парфеныч, – со вздохом огорчения ответила старуха.
– Кто же осмелится на такое, Модестовна? Документы только в руках Калистрата.
– Что из того? У наших недругов глаза и уши есть. Да и сам ты на язык легок, особливо когда за ворот зальешь. Хвастануть любишь, да и приврать не прочь.
– Я что? Меня, матушка, она не укусит. Купец! Торговля – дело хитрое! Сегодня прибыль, завтра разорение. Торговля, как гармошка: то растянется, то сожмется. У меня ноне она до предела растянулась. Вот-вот порвется от прибытка. Я сперва купец, а уж после промышленник.
– Думаешь, не знает никто, что завел промыслы с моей помощью?
– И ты туда же? Помощь твою с лихвой отслужил верой и правдой. Кабы не скупал золото, сколько бы его прошло мимо сучковского кармана. Попрекаете?
– Попрекать не думаю. Напоминаю только, с какой стороны у нас огрехи в делах допущены, кои, может, Софье тоже ведомы.
– В мои дела на промыслы пусть носа не сует. Я ноне, Дымкин, иной стал. Верный слуга престола и отечества.
– Это для Софьи не препона. Хозяйка она теперь своего богатства, а посему есть у нее законное право спросить с меня обо всех неправильностях. Я опекала наследство.
– Аль мало увеличила капитал?
– Про это, Парфен, ты погоди! Помогал мне правду приминать? Калистрат и тот помогал. А какой с вас спрос? Руками можете от всего отмахнуться. А мне придется ответствовать, почему не жила своим умом, почему слушала советников, почему отламывала им от барышей подарки благодарности? Главное, почему сама ленилась думать?
– Дозвольте-с сказать, Олимпиада Модестовна, – вновь попросил Зайцев, протирая стекла очков цветным платком.
– Говори!
– Дозвольте заверить, что у меня в отчетности все в ажуре. Конечно, может вскрыться какая малость ошибок. Но станет ли при таком капитале Софья Тимофеевна к мелочам придираться?
– Кто ее знает, Калистрат. Внучка моя, да только многонько на ней столичной пыли. Беда в том, что думать научились. В отца пошла, а он всякой копейке отчет вел.
– Поживем – увидим, – сказал Дымкин.
– В этом не сомневайся. Увидим и услышим. Главное, не сомневайся, что и тебя она спросит.
– Отвечу. Не таким фигурам отвечал на самые заковыристые вопросы.
– Никак позабыл, что за неправильные ответы бивали не однова.
– Софья со мной драться не станет.
– Словом можно ударить. Больно заносишься, Осип! Иной раз шалеешь от зазнайства. Не должен позабывать, что ноне молодые грамотнее нас да и смелее.
– Смелостью и я не обижен. Аль не знаешь, что перед Дымкиным даже в чинах люди на голос спадают. Я ноне среди здешней крамолы верный глаз царя-батюшки.
– Где же страшная наследница? Поглядеть бы на нее.
– Дома нет. На промыслы да в Миасс уехала.
– Да как же позволила? Сдурела, что ли?
– Она разрешения не спрашивала. Приказала заложить коней, и была такой. Ты никак испугался?
– На промыслах, а особо в Миассе, может, с людьми разговорится. Брехуны найдутся.
– Это пустое несешь. Другое меня заботит: чтобы с Лукой-горбуном не повстречалась.
– Знает его?
– С девчоночьих лет. Сказками его заслушивалась.
– Зря, Модестовна. Горбун – мужик тихий, да и умишком не шибко богат.
– Только с виду тихоня. Ума у него на нас двоих хватит. Сыну моему первый друг и советник был. Мой Тимофей умел людей распознавать. Виновата перед Лукой, что по совету Егоркина его не у дел держала. Егоркин, знаешь, каким подлецом оказался?!
– Зато красивый мужик был.
– Тихо о таком! Вдовица я. Говори да не заговаривайся, на порог укажу. Не тем голоском со мной беседуешь. Помогал ты мне самодурствовать? Запускал лапу в мой карман? Молчишь, око царя-батюшки? Не зря в это звание полез. Молчишь? Теперь, Калистрат, шевели мозгами. Пусть в твоих книгах будет меньше всяких мелочей, кои из твоего бухгалтерского ажура вылезти могут, как перья сквозь наволочку.
– Да разве не понимаю?! Заверяю, не докучайте себя волнением.
– Охота мне верить твоему заверению. За труды хорошо платила, да и сам не зевал уворовывать. Скажу, что жулик, станешь в суде ответ держать. Слову моему поверят.
