– Клади. С удовольствием съем. Проголодалась. А вы, господа? Мне просто неудобно, что одна ем. – Софья улыбнулась девушке и сказала: – Ступай, Марьянушка. – Когда служанка ушла, Софья спросила Дымкина: – Скажите, ваш новый дом тоже бабушка помогла вывести под крышу?
На Софьин вопрос поспешно ответила старуха:
– Одалживала ему деньги на стройку.
– У вас есть расписки на взятые деньги?
– Что ты? С верных людей бумаг не брала. Разве не вольна помочь человеку за оказанные услуги?
– Вольны только из своих денег. Какие деньги бабушка одалживала, господин Зайцев?
Зайцев быстро снял очки, вертя их в руках, ответил:
– Олимпиада Модестовна приказали мне деньги провести по книгам, как израсходованные на обзаведение промыслов.
– Кстати, в ваших книгах неверны цифры добытого золота на приисках Вороньей речки.
– Тут, Софьюшка, не его вина. Цифры у него верные. Постное там золото идет который год. Воронья речка сгорбатила меня заботами. Не ладится там работа.
– Почему?
– Потому, Софья Тимофеевна, в стороне они от присмотра. Хищников развелось видимо-невидимо. Леса с болотами округ. Кроме того, граничит с угодьями господина Новосильцева, – сказал Дымкин.
– Ну и что?
– А то, Софья Тимофеевна, сей дворянин первостепенный самодур. Не позволяет моим старателям работать на них. Боится, что они, пользуясь глушью места, начнут его пески перемывать.
– Что места те трудные я, правда, слышала. Но раньше.
– Кончилось доброе золото. Место, не приведи бог, какое лешачье.
– Но прошлым летом ваши старатели на нем в полную силу работали.
– А толку что?
– Вы о добытом золоте неточные данные сообщили.
– Я свои тысячи прошлым летом в песках зарыл из-за новосильцевских причуд.
– Господин Зайцев! Почему мои угодья на Вороньей речке вдруг стали спорными?
– Точно мне это неизвестно. Но знаю, что на них претендует господин Новосильцев.
– Странно! Завтра же поеду к Новосильцеву. Пора выяснить его претензии.
– Упаси бог, Софьюшка! Нельзя тебе к нему ехать. Тронутый он в уме от ран на японской войне.
– Сама тронутая, потому даже сумасшедших не боюсь. Сколько же золота добыли, господин Дымкин, прошлым летом на Вороньей речке?
– Все в книгах записано.
– О записанном я вас не спрашиваю, а остальное? Назову грубую цифру металла, скрытого от бабушки только за прошлый сезон. Свыше пуда. Где оно?
– Про него лучше у лешего спросите.
– Спрошу. На какой срок, бабушка, сдали Воронью речку господину Дымкину?
– На пять годов. Лонись второй кончился. Аль незаконной мою договоренность признаешь?
– По законной договоренности позволяли себя незаконно обворовывать? А ведь вам была доверена охрана моего наследства.
– Уж не меня ли норовите, сударыня, вором окрестить?
– Мне ясно, что на Вороньей речке золото крали. А кто – вы или Новосильцев, точно пока не знаю.
– Вот что, сударыня! Хватит языком молоть! – резко сказал Дымкин. – Хотя вы и со столичным образованием, шагайте в наших местах с осторожностью. У нас всякое слово в строку. Я купец, за свою честь постоять могу. Лучше живите по-хорошему. Со всеми в добром мире. Правду не ищите, потом лоб расколете, а ее не найдете. С Дымкиным даже в мыслях не ссорьтесь. В этих местах он – сила. Судьбы людские в руках держит. Все люди, кои пески моют, в моем кулаке зажаты. Начнете меня злить, я стукну кулаком и прикажу народу на вашем пути канавы рыть. – Дымкин говорил все громче и громче. – Так вот, имел дело с Модестовной, перед ней и ответ буду держать, а вы для меня, прямо скажу, особа незначительная.
– А что, если, господин Дымкин, сейчас назову вам фамилию, под которой вы жили в Нижнем Новгороде?
От слов Софии Дымкин побледнел.
– На Урале вы только двенадцать лет, но до этого у вас была другая жизнь. Упрятались вы от нее очень хорошо. Теперь я могу вам совет дать, как жить-поживать. Нельзя и вам со мной ссориться. Осержусь, скажу кое-что, да хотя бы фамилию вашу другую, и тогда подвластный вам народ, да и власти другим вас узнают. Поэтому договоримся: грязь вашу шевелить не буду, потому может она нашу фамилию замарать. Живите мирно, не пакостничайте. Если Новосильцев в помехах работе на Вороньей речке окажется невиновным, вы сполна вернете мне присвоенное золото.
– Губа у вас не дура! За дурачка Дымкина признаете? Считаете, что бабке вашей, влюбчивой дуре, задаром помогал? Спросите ее, сколько она размотала ваших денег на обожателей?
– Тихо! – закричала Олимпиада Модестовна, но, сдержав гнев, скромно спросила: – Еще чего скажешь? – Хриплым стал голос старухи. – Аль не обжуливал меня? – Старуха встала, отпихнула ногой мешавший стул, шагнула к Дымкину. Он вскочил на ноги, хотел отойти, но старуха поймала его за рукав. – Стой! Сымай поддевку, сшитую на сучковские деньги. Живо! А то кучеров позову, так и штаны сымут.
Дымкин торопливо снял поддевку. Старуха, выхватив из рук, одним рывком порвала ее пополам по шву и кинула ему обратно.
– Носи теперь на здоровье. И поскрипывай из нашего дома. Коней не дам! Пешком уйдешь. Уходи, а то выкинуть велю.
