– Возможно. И даже согласен, что ему можно верить. Переданную мне фельдшером книгу я прочел. Не удивлен, что Ленину верят. У него все ясно. Но я знаю, Ксения Власовна, ибо не отупел от дворянства, знаю, что именно сейчас в России развилась масса всяких революционных кумиров. Все сословия страны хотят кому-то верить, создать для себя земных божков для обожания. Даже я среди сопок Манчжурии верил, что Куропаткин даст русской армии возможность подарить России победу над японцами. Сановный Петербург верит сегодня, что Россию спасет от бунтующей черни господин Столыпин, а помещики от страха перед его замыслами о реформах теплят лампады перед святителями. Они боятся Столыпина, боятся несмотря на то, что ему верит император. Уральские интеллигенты не знают, от кого замирать в революционном восторге. Сегодня превозносят социал-революционеров, а завтра – кадетов, и, боязливо озираясь по сторонам, все те же не хотят отказаться от Плеханова. Разве неправду говорю?
– Сами во что верите? В дворцовый переворот?
– Не предполагал, что кажусь вам таким ограниченным. На полях Манчжурии я перестал быть монархистом, убедившись на многих реальных примерах, что настоящее знатное окружение царя живет единственным стремлением обворовывать страну и даже самого обожаемого монарха. Моя озлобленность, Ксения Власовна, не позволяет мне сотворить кумира. Не могу обрести личность для кумира, ибо таковой в стране в данный момент и в помине нет. Нет человека, способного примирить в стране бедных и богатых. Способного твердым словом погасить в русском народе классовую ненависть. Злость моя от моих несбывшихся стремлений. Но представьте себе, что у меня есть заветное желание!
– Какое?
– Желание, чтобы революция в России была после моей смерти. Мне наплевать, что она лишит меня всех привилегий и прав собственника. Не переживу другое, когда она как дворянина лишит меня прав быть частицей русского народа из-за того, что на мою шею наследственность вместе с нательным крестом повесила ярлык крепостника, ношенный до меня предками. Ибо слишком неистребима ненависть у рабочих и крестьян к потомкам вековых душителей.
– Какая нелепость! Рассуждаете так из-за политической безграмотности.
– Да, в этом я, пожалуй, безграмотен, но все же уяснил из всего происходящего в стране, что империя одержима модным поветрием предрешения грядущих потрясений. Все сословия хотят несбыточных и удобных для них изменений в государственном строе. Это способствует нарождению новых и новых политических течений. А ловкие политические дельцы торопятся под шумок революционных мечтаний нажить для себя политический капитал. Самое отвратительное в этом политическом хаосе, что свою несостоятельность в потрясении основ империи все политические бонзы прикрывают жертвенной любовью к народу. Бесит меня эта беспринципная ложь. Разномастные политиканы даже не утруждают себя распознанием чаяний народа, а просто навязывают ему свои рецепты и мнят себя благодетелями. – Пройдясь молча по комнате, Новосильцев продолжал: – Ксения Власовна, революция – это обильная кровь. Пятый год тому подтверждение. Революция – сражение классовой ненависти. Какая партия способна со всей ответственностью внушать миллионам России в себя веру и указать путь к новой жизни?
– Марксистская партия нового типа.
– Надеетесь, что народ ей поверит?
– Поверит. Ибо в партии большевиков будет единство, спаянное волей мужества. Вчера мы говорили с вами об учении Маркса. И я вновь утверждаю, что воплощение в жизнь теории его учения возможно только в России вдохновенным бесстрашием ее рабочего класса.
– А я повторяю, что революция – ураган классовой ненависти. Вспомните, как пишет Гоголь о птице-тройке. Отпустите вожжи, и она все разнесет в щепки. У кого хватит силы остановить и сдержать гениальные и бредовые замыслы России, освобожденной от монархии? Не забывайте, не надейтесь, что обреченные классы собственников дешево уступят свои права и с христианским смирением выполнят смертельный для них приговор революции. Нет, Ксения Власовна, они будут цепляться за отнимаемое. От этого будет литься кровь, развенчивая легенду, что русский народ все творит от широкого плеча. Он не станет копировать французскую революцию. Наша революция будет страшной разрушительной силой, ибо рушиться будет не только царизм, а вековые обычаи и устои народов, населяющих страну. Вот почему не хочу революции при своей жизни. Пусть обломки империи приплюснут холмик моей могилы. Не хочу быть заколотым штыком в руках собрата с ярлыком принадлежности к классу рабочих и крестьян. Но в одном с вами согласен – Россия жить по-прежнему больше не может. Решать судьбу России должны сообща все классы.
– Это, Вадим Николаевич, решит только рабочий класс.
– Упаси бог! Зачем отнимаете у меня надежду на исполнение заветного желания?
