– Погоди, Анна Петровна! Распалилась я к здоровью, но сидячего бить не стала, а чтобы остудить кровь – пимы его в печь кинула. Зря, конечно. Потому пимы не повинны. Но понимай, что спалила обутки купеческие.
– С рукой что?
– Он укусил, когда за ворот его сгребла. Потом купец стал реветь, конечно, от обиды, что его баба одолела. Пимену недужному это надоело, и велел к тебе его везти.
– Ямщик где обретался, когда дрались?
– Он разом из сторожки вышел. Мужик тихого нрава. Вот теперь, кажись, все. Чего велишь с ним делать?
– Да ничего! Ступай отдохни. Как купца расписала – не больно хвастайся.
– Поняла, – взглянув на купца, Клава направилась к двери на кухню.
– Погоди! Скажи Семеновне, чтобы пару валенок принесла. Новые пусть несет.
– Черные у него были.
– Какие есть.
После ухода Клавы, Кустова спросила купца:
– Сейчас домой покатишь аль отдохнешь малость? Облик у тебя не больно привлекательный. В другой раз на чужом прииске не станешь величать себя хозяином.
– Чей прииск? Лукерьин он. Муж я ей. Значит, хозяин на нем.
– Мой прииск. Анны Кустовой. Откупила его от Лукерьи.
Купец вскочил на ноги. Растеряно глядел то на Анну, то на жену.
Взял в руку стакан с чаем:
– Выходит, ты, гадина…
– Потише! Не позабывай, что у Анны Кустовой в горнице дышишь.
Купец залпом выпил чай и сел на стул:
– Жизнь мою разрушила. Мало тебе моего горя, так стала добро разматывать, змея подколодная. Жаль мою грудь, жаль до смерти.
Анна встала, подошла к купцу. Он протянул к ней руки.
– Молчать буду, только не бей!
– Чего тебя бить. Только разговаривай с женой ладом. Лушу словом не задевай. Со мной обо всем говори. – Скрестив руки на груди, Анна отошла к окну.
– Закон на моей стороне.
– В законе много прописано. Смотри, не обмишурься!
– Бог на моей стороне! Бог с людьми на моей стороне, они мне жену для ответа достанут.
– Бога не вспоминай. Пусть он лучше не знает, что живешь на свете в Шадринске. Люди тебя хорошо знают, а потому сначала пристава спросят, можно ли тебе помочь в таком деле.
– Приставом грозишь? Всех подкупила? На всякого голодной волчицей кидаешься. Да я тебя вместе с приставом за решетку упрячу.
– Не может быть!
Семеновна принесла валенки:
– Вот нашла черные. Кажись, подойдут ему.
– Погоди! Гость больно сердитый. Вели, Семеновна, в Миасс за приставом съездить. Пусть поглядит на него да послушает, как он меня за решетку посадить собирается.
– Погоди, Анна Петровна! Ну обмолвился сгоряча, – виновато выкрикнул купец.
– Ишь ты! Сразу мое имя вспомнил.
– Дозволь, Анна Петровна, с женой поговорить наедине.
– Не о чем мне с тобой беседовать.
– Прости меня, Лушенька, в остатний раз!
– Поезжай домой! Не вернусь к тебе.
– А Господь? Он нас соединил навек. Кольцо у тебя на руке.
– Возьми! – Лукерья сняла кольцо с пальца и положила на стол.
– Накажет тебя за такое Господь.
– Наказал уж, отдав тебе в жены.
– Не свои слова говоришь, Лукерья. Одумайся! Она тебя греховностям обучила. Обе на меня встали. Обе на одного беззащитного!
– Аннушка! Дай ему пятак за купецкий балаган, да и пускай уматывает с заимки. Представляет-то уж больно не интересно, – сердито сказала бабушка Семеновна и ушла в кухню, хлопнув дверью…
Над Тургояк-озером весенний закат плавил медь. Небесные краски во всех переливах отражались в полыньях у берегов с остатками еще недавно таких глубоких сугробов, источенных солнечными лучами и загрязненных. Из-под них стекали в озеро мутные и прозрачные ручейки.
Уже начинал дуть ветерок, набирая силу, чтобы после заката остановить до утра кипучую суетность вешних вод.
Берегом шли Анна Кустова и ее муж Петр. Тропа извивалась по сосновому бору, в котором влажные набухшие от стаявших снегов хвойные настилы переползали узловатые корни.
Петр Кустов приехал вчера после полудня. Встреча супругов прошла с виду просто. Петр поцеловал Анну в правое плечо, она провела рукой по его голове. Потом долго не отпускали руки после крепкого пожатия. Встреча обоих так взволновала, что не сразу нашли слова для разговора. Говорили, сбиваясь с темы, позабывали, что уже несколько раз справлялись о здоровье, не в состоянии оторвать глаз друг от друга. Вечером она старалась не оставаться с Петром наедине, была рада, что бабушка Семеновна занимала его рассказами о старых годах, потом Лукерья Простова привела из девкиного барака Амине, и та допоздна пела под гитару башкирские и русские песни. Анна все время боялась, что Петр начнет говорить об их прошлой оборванной семейной жизни. Ночью Анна почти не сомкнула глаз и только утром перестала пугаться оживших воспоминаний, а на закате позвала Петра на прогулку, дав ему возможность остаться с ней наедине и расспросить обо всех годах, прожитых врозь.
Долго-долго шли молча. Петр поглядывал на Анну, а когда она оборачивалась на его взгляд, то отводил глаза в сторону. Поднялись на косогор. Анна остановилась. Их взгляды встретились, и Петр, не отводя глаз, спросил:
– Не стыдно тебе?
– Нет.
– Вот гляжу на тебя, и будто совсем ты прежняя, Аннушка.
– Седая уж.
– Глаза прежние.
– Петр!
– Что?
